Сатанизм и культ запретного: Почему приятно быть плохим

Кто такие сатанисты и почему находятся люди, которые хотят ими стать? Вопрос этот далеко не праздный, и не только потому, что о культе поклонения дьяволу и случаях ритуальной жестокости становится теперь известно более широкому кругу людей, но еще и потому, что в респектабельных слоях общества идея Сатаны стала использоваться для объяснения пороков нашего мира. Католическая церковь увеличила число экзорцистов, еще более таким образом узаконив это понятие, а один из бывших важных американских чиновников, возглавлявший борьбу с наркотиками, публично заявил, что в распространении кокаина-крэка повинна не безысходность человеческого существования, а дьявол («Сан-Франциско Кроникл», 12 июня 1990 г.). Главная тема этой главы — не сатанизм как таковой; о нем мы говорим скорее как о ярком примере того, сколь велика власть соблазна и запретного. Большинство людей, делая то, что они считают дурным, может быть, даже безнравственным, помимо чувства вины испытывают и удовольствие. Напрашивается по-настоящему интересный и уместный вопрос: почему порой так приятно быть плохим?

Что, собственно говоря, это значит — поклоняться Сатане? Можно поклоняться либо некоему существу, некой силе или власти, либо символическому выражению некоего принципа. Тогда (208:) сатанизм — это поклонение злу как символу, образу, духу, идее или конкретной метафизической силе. В любом случае слово «Сатана» выражает абстрактную идею умышленного зла в чистом виде. Попросту говоря, сатанизм — это поклонение торжеству зла над добром, или, иными словами, возведение в ранг добра того, что обычно считается злом.

Необходимо помнить, что Сатана как персонаж или сила берет начало в традиционных религиях Запада. Сатанизм как образ жизни опирается на мировоззрение, лежащее в основе всех западных религий, и на присущее им членение человеческого поведения на две четкие моральные категории — добро и зло. Для западного монотеизма характерен дуалистический отрыв Бога от всего остального. Такое мировоззрение делит бытие на Бога и Его творение, а этот основной дуализм порождает и все остальные. Абстрагирование от жизни понятий «добро» и «зло», а также последующее обожествление этих двух абстракций и наделение их человеческими чертами (Бог и Сатана) составляет основу западной фундаменталистской религиозной космологии. Но очеловеченная сила зла присуща не только фундаментализму. Официальная теология католицизма, наряду со многими протестантскими, исламскими и иудаистскими сектами, по-прежнему пропагандирует веру в силу зла, чья единственная цель — сбить людей с пути. Сатанизм — это фон и контраст для тех религий, которые создали Сатану.

Идея Сатаны исходит из условия существования безупречного монотеистического Бога — источника всего добра, и силы, стоящей за этим добром. Образ могучего падшего ангела, который при каждом удобном случае старается коварно извратить добро, используется для того, чтобы объяснить, почему на Земле до сих пор не воцарился рай. Любой успех, любая власть, обретенные теми, кто попал ему в когти, объясняются его якобы двойной ролью — искусителя и карателя. Ведь после смерти он заставляет людей заплатить за те удовольствия, которыми сам же их и соблазнил.

Исторически сатанизм связан с черной магией, колдовством и демонологией. В основе его лежит предположение, что, вступив в контакт с силами зла или отдавшись им, человек может в какой-то степени управлять этими силами и влиять на них. Обряды и ритуалы для вызывания темных сил как правило относились к разряду действий, на которые налагался моральный запрет, действий, (209:) подразумевавших нарушение табу, окружавших — угадайте, что? — секс и насилие. Древние обряды плодородия и шаманские или языческие методы врачевания, шедшие вразрез с властью организованных религий, также объявлялись сатанинскими. Но в этой главе не рассматривается религиозная политика, то есть те меры, которые предпринимают религии, чтобы сохранить свою власть. Нас скорее интересует источник притягательной силы всего запретного.

Оставив до поры обсуждение того, является ли зло, которому поклоняются сатанисты, истинным злом, и поистине ли добр Бог, которому поклоняются остальные верующие, зададимся следующим вопросом: какова же Вселенная, подразумеваемая такими представлениями? Чтобы по-настоящему понять сатанизм, необходимо углубиться в природу добра и зла.

Добро и зло

Слова «добро» и «зло» — это абстрактные символы, каждый из которых призван обозначать класс действий, куда входят не только последствия поступков, но и стоящие за ними намерения. Поэтому если я замышлял добро, а вышло зло, меня могут не признать невиновным, но и злом это тоже не назовут. Следовательно, чтобы сотворить зло, нужно его замышлять. Но это не так просто и очевидно, как кажется. Что значит «замышлять зло»? Что именно замышляется в этом случае?

Если мы заглянем в Оксфордский словарь, то обнаружим, что слово «зло» (evil) имеет тот же этимологический корень, что и слова «вверх» (up) и «через» (over). Первоначально слово «зло» означало либо «превысить должную меру», либо «перейти надлежащую границу». Далее разделяются два основных значения слова «зло»: с одной стороны — противоположность добра, с другой — желание и причинение вреда. Определить зло как противоположность добра легко, когда добро — это нечто заданное изначально. Поэтому если признанная верховная власть опирается на добро, то неповиновение этой власти есть зло. Второе же определение зла как умышленного причинения вреда не так просто, поскольку оно поднимает новые вопросы — много ли вреда наносится, и кому именно? Кроме того, нет единого мнения о том, что входит в понятие «вред». Что такое наказание — вред или добро? Следует ли, говоря о моральных (210:) соображениях, принимать во внимание другие биологические виды — можно ли использовать их со спокойной совестью? Не хуже ли употреблять в пищу одни виды по сравнению с другими, и если так, то почему? И еще: является ли самоуничтожение, или самоубийство, причинением вреда, то есть злом? А как насчет причинения вреда самой Земле? Является ли злом месть? Что верно — «око за око» или «подставь другую щеку»?

«Добро» и «зло» — понятия, призванные определить, или «собрать под своими знаменами», бесконечное множество поступков и событий. Догадкам и предположениям о ранней истории человеческих переживаний довольно трудно найти подтверждение; гипотезы о происхождении конкретного слова, а следовательно, и понятия, еще более умозрительны. И все же понятия «добро» и «зло» как четко разграниченные категории должны были либо входить в древнейшие лингвистические конструкции человечества, либо возникнуть какое-то время спустя. На наш взгляд, понятие о зле возникло в тот период, когда освоение земледелия впервые открыло возможность накопления материальных благ и стали формироваться ранние иерархии власти, превратившие человеческий труд в товар — объект использования и злоупотреблений. Иерархия породила жестокость к чужакам, которой не было в племенных группах. На заре человечества идолопоклонство и политеизм, духи и божества не были чем-то абсолютно хорошим или плохим и могли приносить как удачу, так и напасти. Два взаимосвязанных понятия — «добро» и «зло» — развивались одновременно с усилением религиозной абстракции, которая все больше отрывала духовное от природного. В конце концов на Западе с приходом монотеизма разрыв между священным и мирским усилился до полного взаимного исключения. Это разграничение сделало понятия добра и зла еще более жесткими[1].

Разным культурам присущи разные представления о том, что же такое зло. Кое-кто даже утверждает, что целые культуры могут быть носителями зла, орудием Сатаны, — такое мнение о Западе высказывают некоторые исламские фундаменталисты. Не вдаваясь в дискуссию о том, что есть в действительности добро и зло, можно с уверенностью сказать: зло в конкретной культуре есть совокупность человеческих поступков, на которые наложен моральный запрет. Во (211:) всех культурах существуют табу, но нарушение их не всегда считают злом. Вероятнее всего, подлинным источником морали была не религия, а унаследованная от предков традиция. Когда же основой морали стала религия, понятия табу и зла соединились (породив при этом понятие греха)[2].

Получив добро и зло в качестве самостоятельных категорий, стало легче управлять членами иерархии. Внешние рычаги воздействия, успешно использовавшиеся при племенном строе (групповое одобрение или порицание, стыд и остракизм), стали недостаточно эффективными для управления большими группами, в которых люди не знали друг друга. Дуалистическая мораль, которая ведет к усвоению абстрактных понятий «добро» и «зло», в сочетании с представлением о всеведущем Боге, неотступно следящем за каждым вашим шагом, перекладывает управление на такие внутренние механизмы, как страх и вина. На Востоке безжалостный и неумолимый закон кармы действует так же, как всеведущий Бог, вознаграждая или карая человека за каждый его поступок. Сложным обществам необходимы некие внутренние механизмы контроля, и источником их становится религия.

С начала расслоения общества развитие религии шло в направлении усиления контроля над людьми путем внушения им необходимости отречения и самопожертвования. Когда добро и зло окончательно оформились в виде двух взаимоисключающих категорий, это облегчило становление религии отрешенности: когда четко сформулировано, что есть зло, появляется нечто явное и конкретное, от чего необходимо отрешиться. Гораздо менее очевидно, что мораль, построенная на отрешенности, также должна быть дуалистической и предполагать какую-то жертву, ибо если не от чего отрекаться, тогда вообще не о чем говорить. Отречение само по себе уже предполагает наличие каких-то альтернатив: человек должен отречься (пожертвовать, отказаться) от чего-то одного ради чего-то другого (предположительно более достойного). Мораль отречения обязательно является авторитарной, поскольку нуждается в непререкаемом авторитете, который бы выносил вердикт, что хорошо, а что плохо. В религиях отрешенности ключевыми всегда являются (212:) понятия «святыня» и «жертва». Когда нечто возводится в ранг святыни (высшего), всегда появляется возможность оправдать жертву во имя чего-то не святого (низшего). Социальные иерархии, в которых принесение в жертву низших во имя высших является обыкновением, опираются на мораль, которая это оправдывает, отделяя «священное» от «мирского»[3].

Чем и во имя чего следует жертвовать — зависит от системы, но в основе всегда лежит простая схема: необходимо принести в жертву личные интересы (куда входят удовольствия, стремление к лучшей жизни и плотские желания) во имя чего-то высшего, более важного. Этими «высшим» может быть либо изреченная воля всеведущего Бога; либо идеалы духовной реализации, не признающие личных интересов; либо верность правителю, стране, клану или семье; либо даже утилитарная этическая модель вроде «наибольшего блага для наибольшего числа людей» Джона Стюарта Милля. На самом деле вопрос не в том, являются ли якобы высшие интересы и цели действительно высшими и необходима ли жертва в каждом конкретном случае. Наша задача — просто показать, как мораль, основывающаяся на отречении, формирует представление о добре как об отказе от своекорыстных интересов, и еще, как абстрактные категории добра и зла усваиваются человеческой психикой в виде понятий «бескорыстное» и «своекорыстное» (эгоистическое).

Зло есть максимальная степень эгоизма, святость же — предельное проявление бескорыстия. При этом злом считается не эгоизм вообще, а только действительно крайние его проявления. (Католики делают различие между смертным грехом и грехом корысти, так же как родители различают серьезные проступки своих детей и обычные шалости). Как правило, зло — это все-таки нечто из ряда вон выходящее, не встречающееся в повседневной жизни. Тем не менее в детстве большинству из нас внушали, что быть плохим — значит нарушать правила и поступать эгоистично, а быть хорошим — значит подчиняться правилам и ставить на первое место других. Даже те, кто в конце концов начинает сомневаться в правилах или пытается их изменить, обычно придерживаются коренного различия между (213:) самоотверженностью и эгоизмом. Когда кого-то обвиняют в безнравственности, при этом почти всегда имеют в виду, что ему в той или иной степени свойственно проявлять эгоизм. Точно так же, когда кто-то признает, что не обладает достаточной нравственностью, это значит, что он считает свое поведение не отвечающим собственным представлениям о самоотверженности.

Проблема зла

Чтобы внушать доверие, каждая религия должна как-то объяснять существование боли, жестокости, насилия, несправедливости и страданий. Самый простой ответ предполагает наличие некой злой силы, которая во всем этом виновата. Но если в качестве объяснения ссылаться на существование зла, то возникают новые проблемы, заставляющие религиозных апологетов изъясняться путано и загадочно. Вкратце проблему зла можно сформировать так: существует ли в мире зло (как бы его ни определяли), и если существует, то почему и откуда оно взялось? Зло — проклятие всех религий, в особенности тех, которые хотели бы, чтобы Бог был первопричиной, творцом всего сущего, и при этом не был запятнан чем-либо дурным. Это особенно справедливо для западных трансценденталистских религий.

Перед любым монотеистическим вероучением, которое усматривает в Боге не только творца, но и олицетворение добра, мудрости и могущества, встает вопрос, является ли зло независимой силой или это некая часть божественного промысла. Но если оно часть божественного плана, а Бог — добро в чистом виде, то как же тогда зло смогло стать абсолютным злом? Если же зло никак не зависит от Господней воли, то откуда оно взялось? Неужели Бог сотворил нечто вроде Франкенштейна, чудовища, вышедшего из повиновения своему создателю? Если нет, то в таком случае умаляется сила Бога — всемогущий Бог должен был создать все, в том числе и зло. И вот, чтобы сохранить Бога как воплощение чистого добра, некоторые секты, которые принято считать еретическими, попытались ограничить его могущество. Однако это заставляет усомниться в монотеизме, ибо как мог Бог, чья сила ограничена, стать творцом всего? Гностицизм и манихейство, как и их предшественники, зороастризм и митраизм, рассматривали добро и зло как равные силы, а борьбу между ними — как космическую битву, определяющую самую суть бытия. Считалось, (214:) что добро и зло независимы и в равной мере присущи человечеству. Христианство заклеймило такое представление как ересь — иначе и быть не могло, поскольку тем самым, по сути дела, уничтожался монотеизм: ведь если две космические силы равны, не может быть, чтобы существовал только один Бог,

Примирить абсолютное добро и всесилие Бога с существованием зла — задача сложная: либо Бог желает искоренить зло, но не может, и, следовательно, не всемогущ, либо Бог может это сделать, но не хочет. Чтобы последнее утверждение было справедливым, а Бог по-прежнему оставался абсолютно добрым, у него должна быть веская причина для создания и дозволения зла. Поиски такого мотива приводят к стандартному ответу на вопрос о зле: Бог сотворил зло, чтобы дать людям свободу воли (в такой ситуации они могут, руководствуясь соображениями морали, предпочесть добро злу). Таким образом, человеческая жизнь рассматривается как какая-нибудь пьеса-моралите, в которой действующие лица сначала подвергаются испытанию, а потом награждаются или наказываются. Вопрос, зачем это понадобилось Богу, наводит на другой не менее интересный вопрос: «Почему «пал» Сатана — по своей собственной воле или его подтолкнули, потому что Бог нуждался в дьяволе?». Вариант с пьесой-моралите при ближайшем рассмотрении не выдерживает критики. Вечность — штука долгая. Вечное проклятие за то, что человек поддался сильнейшему искушению, которое Бог (через свое орудие — Сатану) ниспослал ему в качестве испытания, снова рисует нам образ сурового, мстительного Бога, карающего за непослушание. Какой любящий отец станет так испытывать и наказывать свое дитя? К тому же постулат, гласящий, что Бог сотворил зло (или, мягче выражаясь, допустил его существование), дабы предоставить человечеству свободу выбора, не объясняет, почему Бог сделал так, что одним бывает выбирать добро гораздо проще, чем другим. Почему одним даются более легкие условия для выбора (любящие родители), чем другим (детям, лишенным любви и ласки)? Эта проблема никогда не привлекала к себе должного внимания. А ведь в христианстве она приобретает особую остроту, потому что у нас есть только один шанс сделать правильный выбор.

Кальвинисты пошли дальше, задавшись вопросом, знает ли Бог заранее, какой выбор придется сделать людям. Ответить «нет» значило бы ограничить силу и знание Бога. Следовательно, если он (215:) знает заранее, каким будет выбор, то этот выбор предрешен. И тогда встает еще одна проблема: почему такому множеству людей предначертано стать плохими? Отвечая на этот вопрос, кальвинисты подчеркивают то обстоятельство, что зло присуще человечеству изначально (первородный грех) и что люди могут обрести спасение только с помощью милости Божьей. Но кто может ответить, почему одни получают такую милость, а другие — нет, и зачем Богу понадобилось сотворить целый вид, которому от рождения присуще зло, чтобы потом решать, кого следует спасать, а кого не следует? Поскольку Бог всеведущ, для него не существует тайн. Наблюдая, как разворачивается действие пьесы-моралите, он с самого начала знает, кто те немногие избранные, которых он собирается спасти, знает он и то, что подавляющее большинство сотворенных им людей навечно обречены. Не правда ли, странное времяпрепровождение для Бога, олицетворяющего абсолютное добро? С человеческой точки зрения такое занятие не кажется особенно привлекательным.

Можно, как обычно, удовольствоваться ответом, что замысел Божий недоступен человеческому пониманию. Но достаточно одного взгляда на плоды Божьего труда, чтобы возникла общая для всех атеистов убежденность: существуй на самом деле Бог, правящий этим миром, каждый нравственный человек считал бы своим долгом презирать его, принимая во внимание тот успех, который приносят насилие, бездушие и алчность.

Монотеистический дуализм, отделяющий Бога от всего остального, рисует почти фантастический его образ — он предстает как абсолютный эгоист, сотворивший Вселенную только для того, чтобы ему поклонялись, вознаграждающий тех, кто делает это «надлежащим образом» (в соответствии с установленными им правилами) и наказывающий всех остальных. Не случайно это напоминает нам авторитарную власть, ибо светская авторитарная власть использует для своего оправдания авторитарную религию с присущими ей священными символами и моралью, основанной на долге и самопожертвовании. И вопрос, сотворил ли Бог авторитарный строй (как полагают фундаменталисты), или авторитарный строй породил Бога, чтобы оправдать свое существование, отнюдь не тривиален.

Если Бог предстает перед нами как эталон добра, то необходимо сделать кого-то эталоном зла. Но идея существования воплощенного зла рождает новые вопросы. Что побуждает Сатану быть злодеем? (216:)

Является ли он лишь орудием Божьего промысла, или же он сам предпочел зло? Что есть зло — исконная природа Сатаны или враждебная реакция на то, что его свергли с Небес? Несет ли Сатана наказание за то, что он — Сатана, или же он приятно проводит время и наслаждается, делая гадости? Можно понять, зачем он искушает людей, но зачем, добившись успеха, он наказывает их? Ведь если бы дело действительно заключалось в борьбе за души, Сатана преуспел бы гораздо больше, не существуй мрачной перспективы ада. Если же, карая грешников, он исполняет Божью волю, то он не противник Бога, а одураченная им жертва. Одно из объяснений таково: Сатану настолько угнетает его положение по сравнению с Богом, что единственной радостью для него остается заставить страдать других. Вот он и искушает людей запрещенными (Богом) удовольствиями, а потом получает наслаждение, мучая тех, кого соблазнил. Иными словами, он — законченный садист. Но здесь мы вновь возвращаемся к вопросу, как мог абсолютно добрый Бог сотворить воплощенное зло, начисто лишенное положительных качеств. Сатана — это попытка монотеизма избавить всемогущего Бога от моральной ответственности. И все же невозможно избежать вопроса, выполняет Сатана Божью волю или нет.

Сила католицизма отчасти заключается в прощении грехов и защите людей от зла. Для этого грех должен быть реальным, как должна быть реальной и некая воплощенная форма зла. Назначая официальных служителей, изгоняющих бесов (экзорцистов), католическая церковь тем самым признает Сатану силой, с которой следует считаться, и в то же время провозглашает себя силой, могущей от него защитить. Сатана выполняет роль мусорной корзины монотеизма, в которую можно выбросить все, что бы ни случилось плохого. Использование Сатаны для объяснения всех пороков мира делает ненужным дальнейшее рассмотрение этого вопроса.

Занятно, что на Сатану возлагают также вину за любые сомнения, возникающие у людей относительно веры. Люцифер получил свое имя потому, что был «носителем света», то есть разума. Его изображают сладкоречивым дьяволом, использующим доводы рассудка, чтобы соблазнять людей, убеждая их при этом в том, что зла вообще не существует, либо в том, что в их поступках нет ничего дурного. Каждая сложная сложившаяся система мышления создает свои способы обезоруживать сомневающихся. В нашем конкретном (217:) случае защитники веры заранее объявляют любой достаточно веский аргумент, способный поставить под сомнение какие-либо религиозные аспекты, порождением дьявола. При этом организуется поистине круговая оборона. Сначала строится авторитарная система веры, а потом, исходя из этой системы, делается авторитарная посылка, помогающая сделать веру неприступной. Эта посылка сводится к следующему: дьявол хитрее человека, поэтому там, где дело касается сомнений относительно веры, человеческому разуму доверять нельзя. Стоит человеку клюнуть на эту удочку, и он станет бояться собственного ума[4].

Восточные религии, в которых утверждается единство всей жизни, а дух Бога имманентен, определяют природу зла по-другому, более изощренным образом, что позволяет избежать многих из перечисленных выше проблем. Индуизм относит зло к категории майи, или иллюзии — иллюзии обособленности. Буддизм рассматривает зло как неведение. Он считает неведением отождествление себя с «я» или веру в существование «я», нуждающегося в постоянной защите и поддержке. При ближайшем рассмотрении оказывается, что понятия «иллюзия» и «неведение» по сути не отличаются друг от друга. Оба они трактуют зло как заблуждение, проистекающее из ошибочного представления, что человек существует в виде индивидуального «я».

Восточный дуализм принимает более изысканную форму, чем монотеизм: здесь разрыв между добром и злом смягчен, но не до конца искоренен. Вместо того чтобы делить Космос на две составляющие — Бога и его творение, — Восток создает два уровня, дабы поддерживать собственную дуалистическую мораль, основанную на отречении. Этот скрытый дуализм заключается в создании духовного мира, предположительно лежащего за пределами двойственности и за пределами добра и зла и мира иллюзии, или неведения, где добро и зло непрерывно противостоят друг другу. Таким образом, духовность и добро отождествляются с верхним уровнем (Единством), а зло действует, исходя из нижнего уровня, отрицающего Единство или не ведающего о нем. Именно в этом пункте терпят крах большинство восточных теорий духовности, ибо они не предусматривают подлинного единства добра и зла, а рассматривают Единство как (218:) источник одного лишь добра. Здесь, как и в монотеизме, мир превращается в пьесу-моралите, придуманную с той целью, чтобы люди могли научиться стать лучше. Но зачем? В этом-то вся загвоздка. Первый серьезный вопрос, который сразу напрашивается, — почему существуют иллюзия и неведение?[5]

Остается главный для любой космологической системы вопрос: почему все устроено именно так, а не иначе? Христиане говорят: потому, что все мы рождены во грехе. Буддисты — потому, что в силу своего неведения все мы рождаемся, чтобы страдать. Индуисты утверждают: потому, что мы вообще рождаемся (разобщенные и непохожие друг на друга). Все перечисленные утверждения подразумевают, что люди получают по заслугам. Кроме того, не забудьте о теории первородного греха, а также и о теории кармы. Если постараться преуменьшить зло, объявив его иллюзорным, существующим за пределами нашей действительности, это может успокоить, но лишь тех, кто не склонен особенно углубляться в проблему. Ведь люди с особой изощренностью и почти не заботясь об оправданиях продолжают убивать, калечить, эксплуатировать и оскорблять друг друга.

Сатанизм как путь к власти

Монотеизм рассматривает Бога и природу как нечто совершенно различное. Поэтому лежащий в его основе дуализм является более осознанным и более категоричными, чем на Востоке. Это порождает жесткие дуалистические категории: ад — рай; Бог — дьявол; спасение — проклятие и, конечно же, добро — зло. Сатанизм — чисто западное явление именно потому, что для монотеизма характерен самый глубокий разрыв между добром и злом, находящий свое выражение в жестком разграничении на дозволенное и запретное. Поклонение запретному, когда объектом поклонения становится олицетворение силы, дозволяющей запретное, мы считаем сутью сатанизма. Сатанизм — это реакция на моральные императивы монотеистического Бога, регламентирующие абсолютное добро, и на требование подавить в себе все плотское и чувственное. Когда дух (219:) противопоставляется материи, то есть природе, объектом отрицания становится та сторона человеческих существ, которую можно назвать их животной сущностью. Это нелепо, поскольку никаким другим животным, кроме человека, не свойственно испытывать отвращение к естественным проявлениям своей биологической природы. Отношение к телу как к чему-то низменному оправдывает угнетение и подавление его потребностей, так же как подобное отношение к природе оправдывает её эксплуатацию. Поклонение злу может иметь место только в условиях такой культуры, где приобщиться к «добру» можно исключительно ценой отказа от многого из того, что составляет человеческую природу. Искушение— зеркальное отражение отречения: чем усерднее человек отрекается от какого-либо из аспектов человеческой натуры (например, от чувственности), тем сильнее его преследуют искушения.

Поклонение подразумевает благоговение. Примечательно, что благоговение рождается из ощущения, что вы соприкасаетесь с какой-то могущественной или неведомой силой. Так, наряду с божеством, можно поклоняться природе, красоте, гуру, вождю. Сходные ощущения становятся причиной поклонения Сатане или Богу. А поскольку эти ощущения порождает сам процесс поклонения, то не так уж важно, насколько реально то, чему мы поклоняемся. Поклоняясь греческим, ацтекским и любым другим богам, люди испытывали, по сути, одинаковые переживания. Предмет, сила, личность или абстракция — все, что становится объектом поклонения, обязательно воспринимается как носитель власти — власти, позволяющей каким-то образом влиять на жизнь людей. Одна из причин, по которой объект поклонения воспринимается именно таким образом, заключается в том, что когда человек соприкасается с ним физически или духовно, его чувства изменяются. Часто это сопровождается состоянием покорности, которое обладает своим собственным эмоциональным полем[6].

Процесс поклонения не является чем-то однонаправленным, исходящим только от верующего. Взамен он получает чувство приобщенности к некой высшей силе и даже слияния с ней, которое перерастает в ощущение, что он стал могущественнее. Если бы поклонение никак не сказывалось на самочувствии верующего, вряд ли (220:) оно длилось бы долго. Именно эмоциональные изменения в основном подтверждают и укрепляют веру в то, что данный объект или данная идея заслуживают того, чтобы им поклоняться.

Исторически монотеизм вытеснил политеизм, потому что монотеистический Бог оказался более могущественным. Он вознесен на более высокий уровень абстракции и наделен более общими и, следовательно, более всеобъемлющими силами (всемогуществом и всеведением). Религия превозносит могущество Бога, но при этом отвергает поклонение одной лишь его силе, считая, что истинного преклонения заслуживают Господне милосердие, доброта и справедливость. И все же молитва во многом направлена на то, чтобы попытаться уговорить Бога использовать свою силу в интересах верующего или поблагодарить его за уже оказанную милость. Полной противоположностью являются сатанисты, для которых истовое поклонение Сатане служит средством усиления и упрочения его власти[7].

Поклоняясь Богу, человек проявляет верность тому образу божества, который у него сложился. Верующий живет по правилам, которые, по его убеждению, предписаны человеку Богом, и, конечно, надеется извлечь из этого пользу. Из союза с признанной верховной властью, устанавливающей конкретные правила жизни, может проистечь множество земных благ. Два ключевых блага, которые безусловно связаны между собой, это уверенность и власть. Уверенность относительно того, что именно является правильным и справедливым, можно использовать для оказания давления на тех, кто такой уверенностью не обладает. Таким образом, уверенность — это средство, позволяющее оправдывать принуждение, а также устранять внутренний конфликт[8].

Поклонение Сатане похоже на поклонение Богу в том смысле, что верующий также вступает в союз с высшей силой, чье присутствие он ощущает; только вместо добра сила эта олицетворяет то, что люди считают злом. Абстрактное представление о зле легко обретает человеческие черты, принимая облик Сатаны, ибо, для того чтобы зло стало злом, необходимо намерение. Такое намерение подразумевает наличие воли и некой формы сознания. Какое же сознание (221:) олицетворяет собой Сатана? Обычно образ Сатаны наводит на мысль о неком существе или некой силе, сбивающей людей с пути праведного, а потом злобно ликующей при виде мучений заблудших. Действительно ли Сатана веселится и ликует, творя зло, или это занятие причиняет ему страдание и служит наказанием? Нельзя недооценивать эту непростую дилемму, ибо за подобными головоломками кроется в высшей степени важный вопрос: приятно ли быть плохим?

Когда добро и зло являют собой взаимоисключающие понятия, образуя дуалистическую систему морали, быть плохим действительно может оказаться очень приятно. Это именно та ось, вокруг которой вращается сатанизм. Интересно, что во многих разговорных выражениях (например, «дьявольски удачлив», «чертовски красив», «дьявольская усмешка» и др.) и в образах героев преступного мира проявляется двойственное отношение культуры не только к самому дьяволу, но и к тем, кто ведет дурную или беспутную жизнь. Зло обладает тайной притягательной силой, и часто отношение к нему бывает весьма снисходительным. Это объясняется тем, что понятие «дурное», а следовательно, «запретное», распространяется на плотские и эгоистические стороны человеческой природы. По крайней мере некоторое из того, что объявлено запретным, обогащает нашу жизнь. Зачастую подавлять подобные проявления нашей натуры просто-таки вредно, поскольку высвобождение таких ранее сдерживаемых аспектов личности позволяет человеку жить более полной жизнью. В сатанизме поклонение запретному сопровождается столь сильным всплеском эмоций, что они начинают ассоциировать с могуществом.

Мы убеждены, что сатанизм — это, по сути, весьма мрачная попытка человека обрести личную власть — власть над теми, кто попался в его сети (зачастую над детьми). Люди становятся сатанистами, потому что это кажется им более привлекательным, чем те убеждения или верования, которых они придерживались раньше. Попробуем представить себе картину или сценарий, описывающий, как это может происходить, а чтобы продемонстрировать притягательность сатанизма, мы на скорую руку сыграем «адвоката дьявола».

Возьмем ребенка, которому с пеленок внушали, что плотские желания есть нечто грязное и постыдное, что всеведущий Бог видит и судит каждую его гадкую мыслишку, каждый мельчайший проступок, что он рожден во грехе (первородный грех) и может (222:) спастись только в том случае, если будет неукоснительно следовать правилам, продиктованным Богом. По каким-то причинам ребенок не может полностью подавить в себе все, что считается плохим, и поэтому его тоже называют плохим. Таких детей легко заставить почувствовать, что с ними происходит нечто неладное. На деле детей вообще часто заставляют ощущать себя плохими из-за того, что они нарушают правила, принятые без их участия. Порой детям кажется, будто им запрещают все, что весело и приятно. Зачастую эти правила отказывают им в том, чего требуют их природные инстинкты, а также и в праве на возмущение, которое естественно порождает такой отказ. В тщетной борьбе за то, чтобы быть хорошими, многие дети совершают поступки, которые едва ли могут заслужить одобрение общества.

Если люди убеждены, что они по своей сути плохие, они становятся легкой добычей сатанистов, которые говорят: «Вам заморочили головы, чтобы держать вас в повиновении. Ведь если Бог правит миром и устанавливает законы, почему же тогда успеха в обществе добиваются именно те, кто эти законы нарушает? Вам говорили, что если вы нарушите закон, то прямиком попадете в ад. Однако оглянитесь вокруг: большинство людей уже живут в аду, в том числе и вы сами. Весь секрет в том, что на самом деле миром правит Сатана. Поэтому, если хотите власти, благополучия и успеха, нужно только одно: идти прямо к их истоку. Хватит тратить жизнь впустую, поклоняйтесь злу — и победа будет за вами».

В качестве доказательства вам могут привести примеры множество этических противоречий и проявлений лицемерия: в частности то, как церковь превозносит бедность, но живет в роскоши; как негодяи, используя ложь, подкуп, насилие и вселяя в людей страх, добиваются вершин власти. Сатанисты могут утверждать, что именно эти силы всегда составляли основу мира бизнеса, правительств, ортодоксальной религии и организованной преступности — четырех столпов земной власти. И еще они могут сказать, что в этом мире значение имеет только сила, и вопреки тем выдумкам, которыми нас пичкают, в итоге всегда побеждает зло. (Перефразируя Боба Дилана: укради самую малость — и тебя засадят в тюрьму, укради побольше — и тебя возведут на трон.) Поэтому там, где добро и зло представляют собой два противоположных полюса, сатанисты могут привести веские, обоснованные доказательства (223:) того, что на самом деле миром правит зло. Ведь недаром же Сатану называют «Князем мира».

Необходимо помнить, что сатанизм как культ, как систему убеждений, как религию невозможно полностью отделить от той религиозной структуры, которая чисто символически разграничила мир на добро и зло, а потом дала злу имя собственное — Сатана. Сатанизм — поклонение темной силе, «Князю тьмы», что можно проследить на примере сатанинских ритуалов, наиболее традиционные из которых представляют собой организованные экскурсы в область, относимую ортодоксальной религией к разряду богохульства. Главный смысл «черной мессы» — нарушение табу. В ней умышленно извращаются, ставятся с ног на голову ритуалы мессы, принятой церковью. Наиболее экстремистские культы используют в своих обрядах кровавые жертвоприношения, пытки, наготу, сексуальные церемонии, оргии, испражнения и тому подобное — и все это разнообразные формы поклонения запретному. Но мы не будем останавливаться на специфике этих нелепых и жестоких действий. Нас больше интересует вопрос, чем сатанисты привлекают людей; ведь именно в этом и заключается основная проблема.

Сатанистская вера порождает культы, в которых находят проявление многие из сил, рассмотренных в первой части данной книги. Покорность воле Сатаны в том виде, как сформулировал её лидер группы, не слишком отличается от подчинения гуру или Божьей воле в том виде, как это сформулировал конкретный духовный авторитет. Психологические последствия такой покорности в каждом случае примерно одинаковы. Однако между сатанистскими и другими культами есть одно существенное различие. Другие группы, признающие противостояние добра и зла, якобы пытаются устранить или свести его к минимуму. Многие с этой целью поощряют отречение от мирских интересов и желаний.

В противовес им, побуждения, лежащие в основе сатанизма, имеют прямую связь с властью — властью в этом мире. Вступая в союз со злом (темной стороной жизни), человек, по сути, высказывается в пользу определенного представления о том, кому принадлежит истинная власть. Сатанисты уверяют людей, что многое из того, что считается дурным, на поверку оказывается очень хорошим. Все табу и ограничения, касающиеся «плохого», внезапно снимаются, и освобождение от такого гнета может нести в себе огромную (224:) энергию. Разрушая запреты, сатанистские практики добиваются у людей мощного эмоционального подъема, доходящего до грани безумия. Все это накладывается на обычную энергию религиозной группы, порождаемую исполнением ритуалов, общей верой и подчинением лидеру. Эта энергия ощущается как сила, что кажется подтверждением того, что поклоняться следует именно Сатане.

Всплеск энергии, вызванный игнорированием запретов, и есть ключ к сатанизму. Это справедливо не только для экстремистских культов, использующих жестокие и святотатственные ритуалы, но и для более мягких буржуазных разновидностей сатанизма. В чем же обычно выражается нарушение запретов? Очень многие ритуалы включают демонстрацию плотских — физиологических — сторон человеческой природы в самых крайних формах. В этом также проявляется попытка самоутвердиться. Сатанизм провозглашает, что путь к власти лежит через «грех». У тех, чьи души были исковерканы глубоко заложенными с детства суровыми представлениями о грехе, реакция на то, что для них маятник качнулся в другую сторону — от подавления запретного к поклонению ему — действительно рождает ощущение колоссальной силы.

Расколотое «я»: добро и зло как усвоенные истины

Космическая битва между добром и злом (Богом и Сатаной) ведет не только к дуалистическому расколу действительности, но и порождает душевный раскол. Тогда битва продолжается уже в глубинах личности — между той её стороной, которую называют хорошей (щедрой, любящей, готовой помочь ближнему, милосердной, альтруистичной), и той, которую называют плохой (склонной к разнообразным проявлениям эгоизма). Один из способов положить конец этой битве — стать сатанистом, и это куда легче, чем стать святым[9].

«Бес попутал» — за этими словами стоит мировоззрение, согласно которому злой дух (или духи) может прийти и одержать верх над человеком, овладеть им. Идея «одержимости» подразумевает, что человек попадает под власть внешней злой силы, подчиняющей его своей воле. Тот, кто считает себя одержимым, действительно ощущает, что некая посторонняя сила одержала над ним (225:) верх и заставляет совершать запретные поступки. Но одержимость — это лишь один яркий пример жестко разграниченной психики, расколотого «я».

Заявления «Меня бес попутал» и «Меня просто-таки тянет сделать это» очень похожи; на наш взгляд, второе — проявление зависимости, мирской вариант одержимости. Дело не в том, что люди сознательно убеждают себя в собственной несамостоятельности, чтобы избавиться от ответственности. Одержимость и зависимость устроены одинаково в том смысле, что обе позволяют подавленным и запретным сторонам нашего «я» проявляться таким образом, чтобы легче было получить прощение (как у себя самого, так и у других людей). Объясняя свои недозволенные поступки внешними причинами и отделяя себя от них (мол, мы тут ни при чем), мы открываем для себя путь, который дает возможность совершать их, не выходя из образа «хорошего человека». Так бывает, когда внутренний раскол настолько глубок и неосознан, что та часть человека, которая делает «гадости», действительно ощущает себя кем-то посторонним. При этом вина и ответственность объясняются внешними причинами и перекладываются на что-то другое. Но случается и трагический взрыв, когда милый, кроткий человек вдруг приходит в неистовство и даже совершает убийство, а потом обычно и самоубийство. Для нас подобный приступ неистовства — еще один признак жестко разграниченной и подавленной психики, ищущей выхода.

Выход, предлагаемый «плохим» поведением, нарушением правил или совершением запретных действий, не ограничивается одним сатанизмом. Сатанизм — всего лишь крайний пример того, как человек с расколотой психикой пытается справиться с внутренним конфликтом, вручая власть над собой тому, что считается дурным. Такому соблазну особенно легко поддаться, когда добрые дела не получают должного воздаяния. По нашим наблюдениям, такой внутренний разлад, хотя и в разной степени, свойствен многим людям. При этом жизнь становится полем сражения за власть между «хорошим», или так называемым высшим «я», и «плохим», или низшим. Внутренняя борьба между чрезвычайно обусловленными «хорошей» и «плохой» частями человеческой психики может показаться слишком упрощенной моделью, но она не более проста, чем её источник — мир, разделенный на добро и зло, на Бога и дьявола. (226:)

Может быть, самым причудливым примером подобного разграничения является психическое заболевание, часто называемое раздвоением, или расщеплением, личности (это основной симптом шизофрении), при котором человеку начинает казаться, что его тело вмещает в себя сразу несколько самостоятельных личностей. Случается, что часть из них знает о существовании некоторых других. Драматическим для такого человека становится вопрос: «Кто контролирует ситуацию?». Интересно, что одна «личность» редко бывает высокого мнения о другой.

Во всех случаях расщепления личности можно отметить один общий момент: в детстве такие больные пережили насилие или же психическую травму. Как правило, с ними обошлись настолько бесчеловечно, что повинный в этом взрослый или взрослые должны быть отнесены к категории душевнобольных. Дети, с которыми так обращаются, поневоле начинают думать, что они «какие-то не такие» и чем-то заслужили подобное обращение. Возможно, творя произвол по отношению к детям, взрослые осуществляют угрозу: «Ну погоди, я выбью из тебя дьявола!»

Возникающую в итоге раздробленность личности на самостоятельные «голоса», не сливающиеся в единое целое, можно рассматривать как своеобразную реакцию самосохранения. Люди с расколотой психикой бессознательно прибегают к этому способу, пытаясь реализовывать различные стороны своего «я», не неся при этом ответственности ни за одну из них. Чтобы получилась столь расщепленная личность, указания, как следует себя вести, чтобы считаться «хорошим», должны были быть не только противоречивыми, но и вообще невыполнимыми. В частности, что бы ни делали жертвы, они не в состоянии удовлетворить своих мучителей. Мы воспринимаем расщепление психики как еще один способ покончить с попытками стать «хорошим», на этот раз — избавившись от объединяющего аспекта сознания, в задачи которого входит помнить, опознавать и оценивать все, что делает организм. Хотя патологическое расщепление личности встречается достаточно редко, сам феномен вполне обычен. Вероятнее всего, он возникает в том случае, когда люди усваивают ценности, жить в соответствии с которыми они не могут. В народе такое состояние известно, что явствует из поговорки «Не ведает правая рука, что делает левая». (227:)

Теневая сторона монотеизма

Сатанизм и одержимость злыми духами — это лишь крайние примеры того, во что может вылиться монотеизм, основывающийся на морали отречения, требующей от людей не только жертвовать земной жизнью во имя будущей, но и объявляющей высшей ценностью чистоту бескорыстного поведения. Эгоцентризм и чувственность, служащие одними из проявлений животной природы человека, провозглашаются если и не абсолютным злом, то во всяком случае чем-то, что необходимо подавлять и преодолевать. Это искусственное противопоставление духовного бескорыстия и плотского эгоцентризма как раз и лежит в основе внутреннего раскола.

Разумеется, существует опасение, что если не подавлять запретное, то к власти придут силы, исходящие из низменных проявлений человеческой природы (будь то похоть, алчность или бездушный социальный дарвинизм). Правда и то, что если не окружать детей любовью, если вообще не обращаться с людьми по-хорошему, то при отсутствии сдерживающих механизмов — страха или принуждения — они, как правило, склонны вымещать свою злость на окружающих. Старая авторитарная мораль держала людей в узде, порождая неверие в себя. Для этого она разжигала внутреннюю борьбу между добром и злом, в которой «хорошим» можно было стать, лишь подчинившись авторитету, объясняющему, что хорошо, а что плохо. Совершенно очевидно, что такая система нежизнеспособна. Попробуйте втолковать мальчишке из гетто, у которого впереди только две возможности — торговать наркотиками или чистить ботинки, что он должен сделать правильный выбор, иначе попадет в ад. Скорее всего, этот ребенок ощущает себя в аду уже сейчас.

Борьба между безупречным Богом и злым Сатаной порождает систему символов, согласно которой мысли и поведение противопоставляются друг другу и разделяются моральной преградой. Чтобы соответствовать такой системе морали, человек должен отречься от существенной части своего «я». Возникающая в итоге борьба — ведь те стороны личности, от которых отрекаются или которые подавляют, ищут какого-то выражения — неизбежно порождает недоверие к себе и самобичевание. А не доверяя себе, люди обращаются к авторитетам, чтобы уяснить, какими же им надлежит быть. В этой ситуации контролировать их не составляет (228:) никакого труда. Покориться авторитету — это всего лишь еще способ один покончить с внутренней борьбой. Печальным итогом всего этого является то, что люди как бы остаются детьми, ищущими правды на стороне, готовыми следовать любой моде, идти за любым новым «спасителем»-, за любым новым харизматическим лидером в надежде почувствовать себя целостной личностью. Сатанизм — лишь крайнее проявление этой более общей деформации психики, возникающей при расколе нашего «я».

Главным кризисом, угрожающим сегодня нашей планете, является моральный кризис, подразумевающий ухудшение отношения людей друг к другу и к планете в целом. Старые системы символов, делившие мир на добро и зло, на святое и мирское, на дух и природу, бескорыстное и эгоистическое, породили в людях внутренний разлад, который привел к жесткому расчленению человеческого сознания. По-настоящему целостный человек — это тот, кто способен объединить в себе все многообразие сторон человеческой природы, не отрекаясь ни от одной из них, в то время как «хорошие» люди стараются отречься от внутренне присущих им скрытых животных устремлений, а сатанисты — побороть естественную человеческую потребность сопереживания.

Разделение на категории в сфере сознания приводит к тому, что иерархическое социальное деление общества — на касты и классы, на имущих и неимущих, на хороших и плохих — воспринимается как вполне естественное. Коммунизм как система символов попытался упразднить лишь социальные ячейки и потерпел неудачу. Это отчасти объяснялось тем, что наивысшей ценностью по-прежнему считалось самопожертвование, а вся разница заключалась в том, во имя чего надо было приносить жертву. При коммунизме человек жертвует собой ради абстрактной идеи гипотетического всеобщего блага, ради государства. Поначалу это казалось чем-то революционным, хотя мораль, считавшая самопожертвование величайшей добродетелью, вполне традиционна. Правящие режимы использовали идеи коммунизма для оправдания своего безмерного злоупотребления властью. Будучи идеологией атеистической, коммунизм не мог позволить себе роскошь обещать людям воздаяние в иной жизни. Поэтому он стал своего рода проверкой того, к каким результатам приводит отречение само по себе, и эти результаты весьма наглядны. Крах коммунистической системы и те беды, которые она принесла (229:) людям, нельзя преуменьшать и о них нельзя забывать, тем более что провести аналогичную проверку религиозных учений, основывающихся на идеологии отречения, невозможно за отсутствием надежных способов получения информации о «состоянии дел» в загробной жизни. Как бы то ни было, история свидетельствует, что такие вероучения также сталкиваются с собственными проблемами и экстремизмом, и сатанизм — только одна из них[10].

Известные нам исторически сложившиеся этические системы символов подчинены основной властной структуре — авторитарной иерархии. Непререкаемые авторитеты, занимающие верхнюю ступень иерархической лестницы, заставляют эти системы работать, указывая, кто должен жертвовать, чем и кому. Сейчас назрела необходимость в становлении новой системы морали, в рамках которой альтруизм и эгоизм могли бы оцениваться не только как понятия, противостоящие одно другому, но и как понятия, каждое из которых имеет смысл только в контексте другого. Забота о ближнем — естественное проявление человеческой натуры, в значительной степени связанное с заботой о себе самом. Мораль, не противопоставляющая эти два аспекта, позволила бы людям быть естественнее и поступать в соответствии со своей природой, не испытывая уродующего воздействия разделенной на отсеки психики. Таким образом, мы считаем, что жертвенность не следует возводить в ранг безусловной добродетели, равно как не следует утверждать, что между эгоизмом и бескорыстием лежит пропасть. В противном случае не стоит удивляться, что за маской справедливости часто скрываются ложь и продажность, а из-под маски Бога выглядывает Сатана. (230:)


[1] О том, как эволюционировало это разграничение, и о том, как с его помощью религия стала контролировать мораль, написано в главе «Власть абстракций». (211:)

[2] В главе «Религии, культы и духовный вакуум» подробно объясняется связь между религией и моралью; в главе «Власть абстракций» прослеживаются четыре основных стадии становления религиозной абстракции и их связь с моралью. (212:)

[3] В главах «Религии, культы и духовный вакуум» и «Единство, просветление и опыт мистического переживания» природа религии отрешенности и соответствующей морали рассматривается более подробно. В главе «Власть абстракции» показаны исторические связи между религией, моралью, жертвой и социальным могуществом. (213:)

[4] В главах «Уловки гуру» и «Атака на разум» говорится о том, к каким способам прибегают авторитарные системы, чтобы обезвредить критическую мысль. (218:)

[5] Более подробно о способах, к которым прибегает идеология Единства, чтобы скрыть свою двойственность, см. в главе «Единство, просветление и опыт мистического переживания». (219:)

[6] В главе «Соблазны капитуляции» показано, как формируется и эволюционирует покорность любой авторитарной власти. (220:)

[7] В главе «Власть абстракций» демонстрируется взаимосвязь между властью и религиозной абстракцией.

[8] Об этом говорится в главах «Религии, культы и духовный вакуум» и «Фундаментализм и потребность в уверенности». (221:)

[9] Глава «Кто контролирует ситуацию» содержит анализ внутреннего раскола, при котором еще одним проявлением внутренней борьбы становится зависимость. (225:)

[10] В книге «Контроль» в разделе «Коммунизм» анализируется попытка построить новую социальную систему путем политизации и принудительного использования старой идеологии отречения и самопожертвования. (230:)

Оглавление книги