КОРНИ-библио-видео-визиотека

Видим ли мы реальность такой, какая она есть? / Дональд Хоффман

 
Изображение пользователя Евгений Волков
Re: Видим ли мы реальность такой, какая она есть? / Дональд Хоффман
от Евгений Волков - Среда, 11 Июль 2018, 11:11
 

Персона , 20 ноября 2017

Профессор Дональд Хоффман против реальности

http://fastsalttimes.com/sections/persona/671.html

Представьте себе организм, который способен определять оптимальное для выживания количество ресурса и видит его, скажем в зеленом цвете, а слишком малые и слишком большие количества — в красном. В этом случае органы чувств настроены на приспосабливаемость, игнорируя истину.

В своей повседневной жизни мы привыкли считать, что все, воспринимаемое органами чувств — визуальные образы, звуки, тактильные ощущения, вкус пищи — рисует нам точную картину окружающей действительности. Конечно, если притормозить и задуматься — или столкнуться вдруг с иллюзией восприятия — можно неожиданно осознать, что мы не воспринимаем действительность напрямую, а наш мозг как бы выдает нам свою самую удачную догадку о том, каков мир на самом деле, что-то вроде локальной модели глобальной реальности. Однако мы все же полагаемся на то, что наша модель в достаточной мере точна. Ведь иначе эволюция бы просто отсеяла нас в какой-то момент? Истинная реальность может всегда оставаться за гранью нашего понимания, но с помощью чувств мы можем хотя бы догадываться о том, какова она на самом деле. 

Дональд Хоффман, профессор когнитивистики в Калифорнийском университете в Ирвайне, утверждает, что это не так. Последние тридцать лет Хоффман посвятил исследовательской работе над восприятием, мозгом, искусственным интеллектом и эволюционной теорией игр, и его вердикт неутешителен: воспринимаемый нами мир не имеет ничего общего с реальностью. Более того, он утверждает, что великолепная иллюзия в нашей голове — это свойство, заложенное эволюцией и повышающее наши шансы на выживание. 

Поднимая вопросы о природе реальности, пытаясь отделить наблюдателя от наблюдаемого, мы подталкиваем развитие нейронаук и фундаментальной физики. С одной стороны вы найдете ученых, которые до боли расчесыват подбородки, пытаясь понять, как полуторакилограммовый кусок серого вещества, подчиняющийся исключительно законам физики, может порождать персональный осознанный опыт. И это как нельзя лучше описывает термин «трудная проблема сознания». 

С другой стороны находятся специалисты по квантовой физике, которые поражаются тому, что в квантовой механике можно определить местоположение объекта в пространстве только в момент наблюдения. Один за другим, эксперименты демонстрируют — бросая вызов здравому смыслу — что мы получим неверные результаты, если предположим, что частицы, из которых состоят простые физические тела, существуют в реальности независимо от наблюдателя. Главный урок квантовой физики предельно ясен: не существует общедоступных объектов в заранее заданном пространстве. 

Физик Джон Уилер говорил об этом так: «Как бы ни было удобно утверждать, что окружающий мир существует „где-то там“ независимо от нас, придерживаться такого взгляда уже невозможно»


В то время как нейробиологи пытаются понять, каким образом возможно существование осознанной персональной реальности, физики-теоретики распутывают тайну того, как может существовать что-либо помимо такой реальности


Гефтер: Люди часто используют дарвинизм как аргумент в пользу того, что наши чувства объективно отражают реальность. Они говорят, что «должно быть, мы каким-то образом непосредстсвенно связаны с реальностью, иначе давно были бы отсеяны эволюцией, и если мне кажется, что я вижу пальму, а на самом деле это тигр, быть беде». 

Хоффман: Совершенно верно. Это классический аргумент, который заключается в том, что наши предки воспринимали реальность объективнее других и потому имели больше шансов передать свои гены, в которых закодирована способность к такому восприятию, и несколько тысяч поколений спустя мы можем быть абсолютно уверены в том, что являясь потомками тех, кто был способнен к объективному восприятию, умеем так же смотреть на мир. Звучит очень убедительно. Но на мой взгляд, абсолютно неверно. Здесь наблюдается явное непонимание основ теории эволюции, в данном случае — принципа приспосабливаемости, который может быть выражен математической функцией и определяет, насколько эффективны выбранные стратегии выживания и размножения. Физик и математик Четан Пракаш доказал выдвинутую мной теорему, которая предполагает, что в соответствии с теорией эволюции путем естественного отбора организм, воспринимающий реальность такой, какая она есть, не будет лучше приспособлен, чем организм настолько же развитый и не воспринимающий реальность вовсе, но все ресурсы которого направлены на приспосабливаемость. Никогда. 

Гефтер: Вы продемонстрировали это, прибегнув к комьютерному моделированию. Можете привести пример? 

Хоффман: Предположим, существует некий ресурс, к примеру, вода, и вы можете определить ее количество в объективном порядке — немного воды, среднее количество воды, много воды. Теперь предположим, что приспосабливаемость можно выразить линейной функцией. Получится, что небольшое количество воды немного повысит вашу приспосабливаемость, среднее количество повысит ее сильнее, а большое количество повысит ее намного. В этом случае организм, способный определить, сколько воды он видит, может победить в эволюционной гонке, но только потому, что функция приспосабливаемости соотносится с устройством реальности. На самом же деле в жизни так не бывает. Гораздо точнее этот процесс описывает кривая распределения Гаусса — если у вас мало воды, вы умрете от жажды, если много, то утонете, и только какое-то среднее значение лучше всего подойдет для выживания. Таким образом, функция приспосабливаемости не соответствует устройству мира. И этого достатчно для того, чтобы пожертвовать истиной. Еще один пример. Представьте себе организм, который способен определять оптимальное для выживания количество ресурса и видит его, скажем в зеленом цвете, а слишком малые и слишком большие количества — в красном. В этом случае органы чувств настроены на приспосабливаемость, игнорируя истину. Они не помогут отличить большое от малого, показывая только красный цвет, даже если его нет в реальности.

Гефтер: Но каким образом ложное восприятие ральности может способствовать выживанию? 

Хоффман: Есть прекрасная аналогия, которая появилась всего тридцать или сорок лет назад — это интерфейс рабочего стола. Представьте, что в правом нижнем углу рабочего стола есть синяя прямоугольная иконка — означает ли это, что файл сам по себе является синим прямоугольником и живет в правом нижнем углу рабочего стола вашего комьютера? Конечно же нет. Единственное, что можно сказать об объектах на рабочем столе — у них есть цвет, расположение и форма. Вам доступны только эти категории, но ни одна из них не говорит о том, что на самом деле представляет собой файл или что-либо другое в компьютере. Они просто не способны быть истиной. Это очень интересная вещь. Вы не сможете составить верное представление об устройстве компьютера, если ваше восприятие реальности ограничено рабочим столом. И несмотря на это, рабочий стол полезен. Эта синяя прямоугольная иконка определяет мое поведение и скрывает сложную реальность, о которой мне знать не обязательно. Это ключевой момент. Эволюция дала нам органы чувств, которые необходимы для выживания. Они определяют адаптивное поведение. И скрывают от нас все то, о чем нам знать не обязательно. Это, по большей части, и есть вся реальность, какой бы она ни была в действительности. Если вы потратите слишком много времени на выяснение того, что реально, а что нет, тигр вас просто сожрет. 

Гефтер: Выходит, что все, что мы видим, — это одна большая иллюзия? 

Хоффман: Мы развили органы чувств, которые позволили нам выжить, поэтому им следует доверять. Если я увижу что-то, напоминающее змею, то вряд ли буду брать это в руки. Если я увижу поезд, то не пойду ему навстречу. Эволюция выработала условные обозначения, благодаря которым я все еще жив, и я собираюсь воспринимать их всерьез и руководствоваться ими. Однако с точки зрения логики неверно было бы считать, что воспринимать всерьез — это то же самое, что воспринимать буквально. 

Гефтер: Если змеи это не змеи, а поезда не поезда, тогда что же они на самом деле? 

Хоффман: Поезда и змеи как физические объекты не имеют объективных, независимых от наблюдателя свойств. Змея, которую я вижу, это представление, созданное моей системой восприятия, чтобы сообщить мне, как последствия моих поступков повлияют на приспосабливаемость. Эволюция выработала неоптимальные, но приемлемые решения. Представление в виде змеи — это приемлемое решение вопроса о том, как мне действовать в данной ситуации. Мои поезда и змеи — это мои мысленные представления, ваши поезда и змеи — ваши мысленные представления. 

Гефтер: Как вы впервые этим заинтересовались? 

Хоффман: Когда я был подростком, меня очень интересовал следующий вопрос: «Являемся ли мы механизмами?» Мое представление о науке говорило, что да, являемся. Но мой отец был священником, и в церкви все говорили, что это не так. Так что я решил, что мне нужно все выяснить самостоятельно. Это ведь важный личный вопрос — если я механизм, я хочу об этом знать! А если и нет, я бы хотел узнать, что за особая магия кроется в них. В конце концов в 80-х годах прошлого века меня приняли в лабораторию искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте, где я работал в области компьютерного восприятия. Область наглядных исследований наслаждалась новообретенным успехом в разработке математических моделей для конкретных зрительных возможностей. Я обратил внимание на то, что у них была общая математическая структура, так что я подумал, что можно записать формальную структуру для наблюдений, которые охватывали бы все эти модели, быть может даже все возможные режимы наблюдений. В какой-то мере меня вдохновлял Алан Тьюринг. Когда он изобрел машину Тьюринга, он пытался придумать само понятие вычисления, но вместо того, чтобы забивать ее излишествами, он сказал: «Давайте выведем самое простое, самое короткое математическое описание, которое может сработать». И этот простой формализм есть основа науки вычислений. Так что я задумался, могу ли обеспечить таким же простым формальным основанием науку наблюдений. 

Гефтер: Математическая модель осознания. 

Хоффман: Именно. Мое чутье сказало мне, что существует сознательный опыт. Я испытываю боль, чувствую вкусы и запахи, все мои сенсорные ощущения, настроения, эмоции и так далее. Так что я просто хочу сказать: первая часть этой осознанной структуры — это набор всех возможных впечатлений. Когда я получаю впечатление, на его основе я могу захотеть изменить свое поведение. Так что мне нужен набор возможных действий, которые я могу совершить, и стратегия принятия решений, которая, учитывая мой опыт, позволяет мне менять свое поведение. Это основная идея. У меня есть шкала впечатлений X, шкала действий G и алгоритм D, который позволяет мне выбирать новое действие с учетом опыта. Я установил W для мира, который также соответствует шкале вероятности. Так или иначе, мир влияет на мое восприятие, поэтому есть карта восприятий P, и когда я действую, я изменяю мир, поэтому есть карта A от шкалы действий в мире. Это и есть вся структура. Шесть элементов. Структура сознания. Я выставил ее в открытый доступ, чтобы люди знали, что делать. 

Гефтер: Но если существует W, получается, вы заявляете о том, что существует внешний мир? 

Хоффман: Вот, что поразительно: я могу убрать W из структуры и оставить агента сознания на своем месте, получая таким образом цепь сознательных агентов. На самом деле это могут быть целые сети произвольной сложности. Это и есть мир. 

Гефтер: Мир — это всего лишь другие агенты сознания? 

Хоффман: Я назвал это сознательным реализмом: объективная реальность — лишь агенты сознания, лишь точка зрения. Интересно то, что я могу взять двоих агентов и заставить их взаимодействовать, и математическая структура этого взаимодействия удовлетворяет определению агента сознания. Такого рода математика о чем-то говорит. Я могу взять два разума, чтобы они сгенерировали новый, единый разум. Вот вам конкретный пример: в нашем мозге два полушария. Но когда вы проводите операцию по разделению этих полушарий, полностью разрезая мозолистое тело, вы получаете убедительные доказательства двух отдельных сознаний. До проведения разрезки был, казалось бы, единый разум. Так что присутствие одного агента сознания неправдоподобно. И тем не менее, перед вашими глазами случай, когда присутствуют два отдельных агента, и вы можете видеть это, когда они разделены. Я не ожидал, что математика заставит мен это признать. Я могу взять отдельных наблюдателей, соединить их и создать новых наблюдателей, и так до бесконечности. И новые агенты сознания создаются все время. 

Гефтер: Если агенты, все точки зрения от первого лица, создаются все время, что происходит с наукой? Наука всегда была описанием мира от третьего лица. 

Хоффман: Идея о том, что все, что мы делаем, есть измерение общедоступных объектов, идея о том, что объективность исходит из факта, что вы и я можем измерить один и тот же объект в той же ситуации и получить один и тот же результат — для квантовой механики очевидно, что у этой идеи есть смысл. Физики твердят, что не существует никаких общедоступных физических объектов. Что тогда происходит? Вот, как я вижу ситуацию. Я могу рассказывать вам, что у меня болит голова, и полагать, что я эффективно взаимодействую с вами, ведь у вас тоже были головные боли. То же самое можно применить к яблокам, к Луне, к Солнцу, ко всей Вселенной. Точно так же, как у вас своя собственная головная боль, у вас и своя собственная Луна. Но я могу предположить, что она весьма похожа на мою. Это предположение может быть ложным, но это источник моего взаимодействия, и это лучшее, что мы можем сделать с точки зрения физических объектов и всей объективной науки. 

Гефтер: Не похоже, чтобы множество нейробиологов или философов размышляли о фундаментальной физике. Считаете ли вы, что это было камнем преткновения для тех, кто пытается понять сознание? 

Хоффман: Думаю, да. Они не только игнорируют прогресс в области фундаментальной физики, но и часто недвусмысленно выражают своё мнение. Они открыто скажут, что квантовая физика не имеет отношения к аспектам мозговой активности, находящимся в причинно-следственной связи с сознанием. Они уверены в том, что это наверняка типичные свойства нервной деятельности, существующие независимо от каких-либо наблюдателей — скачущий пульс, сила связей между синапсами, а также, возможно, ещё и динамические свойства. Все эти концепции очень типичны для ньютоновской физики, в рамках которой время, как и объекты, абсолютно. И потом [нейробиологи] ума не приложат, почему они не добиваются прогресса. Они не пользуются невероятными озарениями и прорывами, которые совершаются в физике. Эти озарения только и ждут, чтобы мы их использовали, и тем не менее, мои коллеги говорят «Спасибо, но мы продолжим придерживаться Ньютона. Останемся на 300 лет позади в нашем понимании физики». 

Гефтер: Я подозреваю, что так они реагируют на вещи, вроде модели Роджера Пенроуза и Стюарта Хамероффа, согласно которой у человека по-прежнему остаётся физический мозг, он по-прежнему находится в пространстве, однако он, предположительно, вытворяет какой-то квантовый трюк. А вы, напротив, говорите: «Послушайте, квантовая механика гласит, что мы обязаны поставить под сомнение само понятие „физических объектов“, находящихся в „пространстве“». 

Хоффман: Думаю, это абсолютно верно. Нейробиологи постоянно говорят: «Нам не нужно применять подобные виды квантовых процессов, нам не нужно, чтобы квантовые волновые функции разрушались внутри нейронов, мы можем просто использовать классическую физику, чтобы описать внутримозговые процессы». Я особо подчеркиваю более важный урок квантовой механики: нейроны, мозг, пространство… Это лишь символы, которыми мы пользуемся, они не реальны. Дело не в том, что существует некий классический мозг, который творит какую-то квантовую магию. Дело в том, что мозга не существует! Квантовая механика заявляет, что обычные объекты — включая мозг — не существуют. Так что это намного более радикальное утверждение о природе реальности, и оно не включает в себя мозг, производящий какие-то сложные квантовые вычисления. Так что даже Пенроуз в своей модели не зашёл достаточно далеко. Однако большинство из нас, ну, вы знаете, мы рождены реалистами. Мы рождены сторонниками физикализма. И от этого очень, очень тяжело избавиться. 

Гефтер: Возвращаясь к вопросу, который вы задали себе в подростковом возрасте: Мы машины? 

Хоффман: Разрабатываемая мной формальная теория сознательных агентов универсальна в плане объема расчетов — и в этом отношении она является теорией машин. И именно поскольку теория универсальна в плане расчетов, я могу убрать из нее всю когнитивистику и нейронные связи. Однако на данный момент я не думаю, что мы машины — отчасти потому что я провожу различие между математическим представлением и тем предметом, о котором формируется представление. Как сознательный реалист, я постулирую сознательные переживания онтологическими примитивами, основополагающими элементами мира. Я утверждаю, что переживания — это настоящая ценность. Ежедневные переживания — моя настоящая головная боль, настоящий вкус съеденного мной шоколада — вот, что составляет первозданную природу реальности. 

Аманда Гефтер

Источник/Оригинал

всего слов - 2442
Изображение пользователя Евгений Волков
Re: Видим ли мы реальность такой, какая она есть? / Дональд Хоффман
от Евгений Волков - Среда, 11 Июль 2018, 11:17
 

The Case Against Reality

A professor of cognitive science argues that the world is nothing like the one we experience through our senses.

https://www.theatlantic.com/science/archive/2016/04/the-illusion-of-reality/479559/

Cognitive scientist Donald Hoffman explains why human perceptions of an independent reality are all illusions.DAVID MCNEW / QUANTA

As we go about our daily lives, we tend to assume that our perceptions—sights, sounds, textures, tastes—are an accurate portrayal of the real world. Sure, when we stop and think about it—or when we find ourselves fooled by a perceptual illusion—we realize with a jolt that what we perceive is never the world directly, but rather our brain’s best guess at what that world is like, a kind of internal simulation of an external reality. Still, we bank on the fact that our simulation is a reasonably decent one. If it wasn’t, wouldn’t evolution have weeded us out by now? The true reality might be forever beyond our reach, but surely our senses give us at least an inkling of what it’s really like.

 

Not so, says Donald D. Hoffman, a professor of cognitive science at the University of California, Irvine. Hoffman has spent the past three decades studying perception, artificial intelligence, evolutionary game theory and the brain, and his conclusion is a dramatic one: The world presented to us by our perceptions is nothing like reality. What’s more, he says, we have evolution itself to thank for this magnificent illusion, as it maximizes evolutionary fitness by driving truth to extinction.

 

On the other side are quantum physicists, marveling at the strange fact that quantum systems don’t seem to be definite objects localized in space until we come along to observe them. Experiment after experiment has shown—defying common sense—that if we assume that the particles that make up ordinary objects have an objective, observer-independent existence, we get the wrong answers. The central lesson of quantum physics is clear: There are no public objects sitting out there in some preexisting space. As the physicist John Wheeler put it, “Useful as it is under ordinary circumstances to say that the world exists ‘out there’ independent of us, that view can no longer be upheld.”

 

So while neuroscientists struggle to understand how there can be such a thing as a first-person reality, quantum physicists have to grapple with the mystery of how there can be anything but a first-person reality. In short, all roads lead back to the observer. And that’s where you can find Hoffman—straddling the boundaries, attempting a mathematical model of the observer, trying to get at the reality behind the illusion. Quanta Magazine caught up with him to find out more.

Gefter: People often use Darwinian evolution as an argument that our perceptions accurately reflect reality. They say, “Obviously we must be latching onto reality in some way because otherwise we would have been wiped out a long time ago. If I think I’m seeing a palm tree but it’s really a tiger, I’m in trouble.”

Hoffman: Right. The classic argument is that those of our ancestors who saw more accurately had a competitive advantage over those who saw less accurately and thus were more likely to pass on their genes that coded for those more accurate perceptions, so after thousands of generations we can be quite confident that we’re the offspring of those who saw accurately, and so we see accurately. That sounds very plausible. But I think it is utterly false. It misunderstands the fundamental fact about evolution, which is that it’s about fitness functions—mathematical functions that describe how well a given strategy achieves the goals of survival and reproduction. The mathematical physicist Chetan Prakash proved a theorem that I devised that says: According to evolution by natural selection, an organism that sees reality as it is will never be more fit than an organism of equal complexity that sees none of reality but is just tuned to fitness. Never.

 

Gefter: You’ve done computer simulations to show this. Can you give an example?

Hoffman: Suppose in reality there’s a resource, like water, and you can quantify how much of it there is in an objective order—very little water, medium amount of water, a lot of water. Now suppose your fitness function is linear, so a little water gives you a little fitness, medium water gives you medium fitness, and lots of water gives you lots of fitness—in that case, the organism that sees the truth about the water in the world can win, but only because the fitness function happens to align with the true structure in reality. Generically, in the real world, that will never be the case. Something much more natural is a bell curve—say, too little water you die of thirst, but too much water you drown, and only somewhere in between is good for survival. Now the fitness function doesn’t match the structure in the real world. And that’s enough to send truth to extinction. For example, an organism tuned to fitness might see small and large quantities of some resource as, say, red, to indicate low fitness, whereas they might see intermediate quantities as green, to indicate high fitness. Its perceptions will be tuned to fitness, but not to truth. It won’t see any distinction between small and large—it only sees red—even though such a distinction exists in reality.

 

Gefter: But how can seeing a false reality be beneficial to an organism’s survival?

Hoffman: There’s a metaphor that’s only been available to us in the past 30 or 40 years, and that’s the desktop interface. Suppose there’s a blue rectangular icon on the lower right corner of your computer’s desktop — does that mean that the file itself is blue and rectangular and lives in the lower right corner of your computer? Of course not. But those are the only things that can be asserted about anything on the desktop — it has color, position, and shape. Those are the only categories available to you, and yet none of them are true about the file itself or anything in the computer. They couldn’t possibly be true. That’s an interesting thing. You could not form a true description of the innards of the computer if your entire view of reality was confined to the desktop. And yet the desktop is useful. That blue rectangular icon guides my behavior, and it hides a complex reality that I don’t need to know. That’s the key idea. Evolution has shaped us with perceptions that allow us to survive. They guide adaptive behaviors. But part of that involves hiding from us the stuff we don’t need to know. And that’s pretty much all of reality, whatever reality might be. If you had to spend all that time figuring it out, the tiger would eat you.

Gefter: So everything we see is one big illusion?

Hoffman: We’ve been shaped to have perceptions that keep us alive, so we have to take them seriously. If I see something that I think of as a snake, I don’t pick it up. If I see a train, I don’t step in front of it. I’ve evolved these symbols to keep me alive, so I have to take them seriously. But it’s a logical flaw to think that if we have to take it seriously, we also have to take it literally.

Gefter: If snakes aren’t snakes and trains aren’t trains, what are they?

Hoffman: Snakes and trains, like the particles of physics, have no objective, observer-independent features. The snake I see is a description created by my sensory system to inform me of the fitness consequences of my actions. Evolution shapes acceptable solutions, not optimal ones. A snake is an acceptable solution to the problem of telling me how to act in a situation. My snakes and trains are my mental representations; your snakes and trains are your mental representations.

Gefter: How did you first become interested in these ideas?

Hoffman: As a teenager, I was very interested in the question “Are we machines?” My reading of the science suggested that we are. But my dad was a minister, and at church they were saying we’re not. So I decided I needed to figure it out for myself. It’s sort of an important personal question—if I’m a machine, I would like to find that out! And if I’m not, I’d like to know, what is that special magic beyond the machine? So eventually in the 1980s I went to the artificial-intelligence lab at MIT and worked on machine perception. The field of vision research was enjoying a newfound success in developing mathematical models for specific visual abilities. I noticed that they seemed to share a common mathematical structure, so I thought it might be possible to write down a formal structure for observation that encompassed all of them, perhaps all possible modes of observation. I was inspired in part by Alan Turing. When he invented the Turing machine, he was trying to come up with a notion of computation, and instead of putting bells and whistles on it, he said, Let’s get the simplest, most pared down mathematical description that could possibly work. And that simple formalism is the foundation for the science of computation. So I wondered, could I provide a similarly simple formal foundation for the science of observation?

 

Gefter: A mathematical model of consciousness.

Hoffman: That’s right. My intuition was, there are conscious experiences. I have pains, tastes, smells, all my sensory experiences, moods, emotions and so forth. So I’m just going to say: One part of this consciousness structure is a set of all possible experiences. When I’m having an experience, based on that experience I may want to change what I’m doing. So I need to have a collection of possible actions I can take and a decision strategy that, given my experiences, allows me to change how I’m acting. That’s the basic idea of the whole thing. I have a space X of experiences, a space G of actions, and an algorithm D that lets me choose a new action given my experiences. Then I posited a W for a world, which is also a probability space. Somehow the world affects my perceptions, so there’s a perception map from the world to my experiences, and when I act, I change the world, so there’s a map from the space of actions to the world. That’s the entire structure. Six elements. The claim is: This is the structure of consciousness. I put that out there so people have something to shoot at.

Gefter: But if there’s a W, are you saying there is an external world?

Hoffman: Here’s the striking thing about that. I can pull the W out of the model and stick a conscious agent in its place and get a circuit of conscious agents. In fact, you can have whole networks of arbitrary complexity. And that’s the world.

 

 

Gefter: The world is just other conscious agents?

Hoffman: I call it conscious realism: Objective reality is just conscious agents, just points of view. Interestingly, I can take two conscious agents and have them interact, and the mathematical structure of that interaction also satisfies the definition of a conscious agent. This mathematics is telling me something. I can take two minds, and they can generate a new, unified single mind. Here’s a concrete example. We have two hemispheres in our brain. But when you do a split-brain operation, a complete transection of the corpus callosum, you get clear evidence of two separate consciousnesses. Before that slicing happened, it seemed there was a single unified consciousness. So it’s not implausible that there is a single conscious agent. And yet it’s also the case that there are two conscious agents there, and you can see that when they’re split. I didn’t expect that, the mathematics forced me to recognize this. It suggests that I can take separate observers, put them together and create new observers, and keep doing this ad infinitum. It’s conscious agents all the way down.

Gefter: If it’s conscious agents all the way down, all first-person points of view, what happens to science? Science has always been a third-person description of the world.

Hoffman: The idea that what we’re doing is measuring publicly accessible objects, the idea that objectivity results from the fact that you and I can measure the same object in the exact same situation and get the same results — it’s very clear from quantum mechanics that that idea has to go. Physics tells us that there are no public physical objects. So what’s going on? Here’s how I think about it. I can talk to you about my headache and believe that I am communicating effectively with you, because you’ve had your own headaches. The same thing is true as apples and the moon and the sun and the universe. Just like you have your own headache, you have your own moon. But I assume it’s relevantly similar to mine. That’s an assumption that could be false, but that’s the source of my communication, and that’s the best we can do in terms of public physical objects and objective science.

 

Gefter: It doesn’t seem like many people in neuroscience or philosophy of mind are thinking about fundamental physics. Do you think that’s been a stumbling block for those trying to understand consciousness?

Hoffman: I think it has been. Not only are they ignoring the progress in fundamental physics, they are often explicit about it. They’ll say openly that quantum physics is not relevant to the aspects of brain function that are causally involved in consciousness. They are certain that it’s got to be classical properties of neural activity, which exist independent of any observers—spiking rates, connection strengths at synapses, perhaps dynamical properties as well. These are all very classical notions under Newtonian physics, where time is absolute and objects exist absolutely. And then [neuroscientists] are mystified as to why they don’t make progress. They don’t avail themselves of the incredible insights and breakthroughs that physics has made. Those insights are out there for us to use, and yet my field says, “We’ll stick with Newton, thank you. We’ll stay 300 years behind in our physics.”

Gefter: I suspect they’re reacting to things like Roger Penrose and Stuart Hameroff’s model, where you still have a physical brain, it’s still sitting in space, but supposedly it’s performing some quantum feat. In contrast, you’re saying, “Look, quantum mechanics is telling us that we have to question the very notions of ‘physical things’ sitting in ‘space.’”

Hoffman: I think that’s absolutely true. The neuroscientists are saying, “We don’t need to invoke those kind of quantum processes, we don’t need quantum wave functions collapsing inside neurons, we can just use classical physics to describe processes in the brain.” I’m emphasizing the larger lesson of quantum mechanics: Neurons, brains, space … these are just symbols we use, they’re not real. It’s not that there’s a classical brain that does some quantum magic. It’s that there’s no brain! Quantum mechanics says that classical objects—including brains—don’t exist. So this is a far more radical claim about the nature of reality and does not involve the brain pulling off some tricky quantum computation. So even Penrose hasn’t taken it far enough. But most of us, you know, we’re born realists. We’re born physicalists. This is a really, really hard one to let go of.

Gefter: To return to the question you started with as a teenager, are we machines?

Hoffman: The formal theory of conscious agents I’ve been developing is computationally universal—in that sense, it’s a machine theory. And it’s because the theory is computationally universal that I can get all of cognitive science and neural networks back out of it. Nevertheless, for now I don’t think we are machines—in part because I distinguish between the mathematical representation and the thing being represented. As a conscious realist, I am postulating conscious experiences as ontological primitives, the most basic ingredients of the world. I’m claiming that experiences are the real coin of the realm. The experiences of everyday life—my real feeling of a headache, my real taste of chocolate—that really is the ultimate nature of reality.


This post appears courtesy ofQuanta Magazine.

 

 

This post appears courtesy of Quanta Magazine.

 
 
AMANDA GEFTER is a writer based in Cambridge, Massachusetts and a MIT Knight Science Journalism Fellow. She is the author of Trespassing on Einstein’s Lawn.
всего слов - 2843