Инженерия: тексты, видео, картинки

Гуманитарная инженерия: гуманистика

Гуманитарная инженерия: гуманистика

by Евгений Волков -
Number of replies: 0

10.06.15

3528 просмотров

 

Трансформативная гуманистика. Статья Кэрил Эмерсон

https://snob.ru/profile/27356/blog/93748

Как гуманитарные науки, изучая мир человека, могут воздействовать на него? Каковы практические возможности метафизики, этики, эстетики, лингвистики, литературоведения в трансформации нашей цивилизации? Ниже приводится  статья Кэрил Эмерсон, выдающегося американского литературоведа, профессора славистики Принстонского университета (США). Здесь очерчиваются основные направления давно назревшей реформации гуманитарных наук. Статья была впервые опубликована по-английски как предисловие к моей книге   "Трансформативная гуманистика. Манифест" (2012).[1]  Недавно вышла в переводе Марины Литвиновой  в журнале "Новое литературное обозрение". 

Кэрил Эмерсон

Трансформативная гуманистика Михаила Эпштейна: Пролог к будущему нашей профессии

Манифесты — необычный жанр. Это вопль, возвещающий неприемлемость настоящего,  неотложность действий, рубеж, межа, за которой должны действовать иные принципы. Но наиболее успешные манифесты всегда глубоко погружались в прошлое. Чуткий к разломам и поворотным пунктам истории, манифест с высоты грядущего видит себя провозвестником, пусть даже призывам не находят отклик. Впрочем, так оно, как правило, и бывает. Манифест выполняет свою преобразовательную миссию, если, описывая методы и  цели будущего, не впадает в утопию и не грозит апокалипсисом. Манифесты отличает  дерзновенная вера, что человечество  есть и пребудет. И неудивительно, что трансформативные гуманитарные науки у Михаила Эпштейна имеют долгую и богатую предысторию.

Манифесту предшествуют два десятка книг на русском и  английском языках и множество статей, в которых апробируются его идеи — под тем или иным названием и в различных гуманитарных дисциплинах. Среди этих апробируемых концептов имеются следующие: “импровизационнoe сообщeство”, “транскультурa”, “дегуманистика” (то же, что наша дисциплина, но лишенная ее живых субъектов), футуристика, минимальная или “бедная” религия, “поссибилистика”. 

В этой книге вы найдете все перечисленные темы, но суть их более отточена, неологизмы умножены,  интеллектуальный контекст углублен и стал более полемичен.  М. Эпштейн начинает и кончает книгу по правилам истинного манифеста: в начале описано все, что мешает прогрессу, в конце дается “инструкция” с практическими предложениями. Эти последние включают “восстановление реальностей, упущенных точными науками”, рождение новых гуманитарных дисциплин (в отличие от нашей практики робко сближать уже существующие науки), а также проект “Университетского центра гуманитарных инноваций”, в котором наш “информационная вселенная” могла бы вырабатывать стратегии для превращения в “трансформационную мульти-вселенную”. Поиски центра или площадки —  характерная черта Михаила Эпштейна. В 1980-ые годы в Москве  он проводил "эксперименты диалогического мышления”. А в конце 1990-х, уже в США, эти семинары переросли в “коллективные импровизации” в университетских кампусах. Цель этих семинаров — изучать креативность, интеллектуальные технологии и роль духовности в каждодневных мыслительных процессах. Книга Эпштейна — и манифест, и руководство к действию для этой развивающейся виртуальной инфраструктуры. Между критикой настоящего и программой действий  находится послание-предупреждение: гуманистика, обладающая таким огромным потенциалом и укомплектованная превосходно образованным персоналом, влачит жалкое существование, не имея точного определения и средств самозащиты. Иногда берет сомнение, имеют ли ее ученые мужи достаточно высокую квалификацию, чтобы учить других или производить конкурентоспособную продукцию. Как нам, гуманитариям, избавиться от комплекса неполноценности, неловкости, ощущения бесполезности и постоянного желания оправдываться, как освободиться от всех этих чувств, которые рождаются, когда мы сравниваем гуманистику с другими областями знаний и технологиями?

Самое верное — начать с того, что Эпштейн называет “Дифференциальной этикой”.[2]  Это его собственное ответвление персонализма. В этой главе мы видим глубокое погружение в этическую философию М. М. Бахтина. Эпштейн дополняет сводящее к единообразию Золотое правило, в основе которого лежит взаимообратимость человеческих воль, алмазным правилом, многогранным и учитывающим различия: “Делайте то, в чем нуждаются другие, и что никто, кроме вас, сделать не может”. Хотя эта “единственность наличного бытия нудительно обязательна" (фраза Бахтина), она мало помогает, когда речь идет о справедливости или даже оправдании. Тем не менее, это самое лучшее оружие, чтобы противостоять навязываемой идеологии и не сдаваться на пассивную риторику жертвенности. Поступай согласно Алмазному правилу - и ты всегда будешь востребован. Действуя таким образом, вы с ближним всегда будете стоять плечом к плечу.

Но чтобы следовать заветам гуманизма, теорий и правил недостаточно. Нужны новые научные формы, чтобы узаконить не до конца оформленные, нацеленные на будущее идеи. Нынешний реестр академически узаконенных жанров следует расширить за счет более “творческих, сжатых, энергичных” форм, характерных для глубинного мышления. Записные книжки, манифесты, тезисы, афоризмы, фрагменты, преамбулы были оплотом ученой мудрости прошлых эпох, сегодня они считаются инструментарием любителей или отданы на откуп не слишком грамотным блогам и чатрумам. Эпштейн еще в 1982 году в своем “Эссе об эссе” писал: мы сейчас остро нуждаемся в сдержанности, краткости и гипотетичности, в “смелых предположениях и осторожных выводах”.[3]

Эпштейн, конечно, понимает, что трудно задержать смелые гипотезы на грани осторожных выводов, то есть не давать им слишком большой воли. Стоит ослабить вожжи, как они сейчас же начнут набирать обороты, приобретать сторонников и завоевывать признание. Будут доказывать свой всеобъемлющий системный характер, и в силу этого заявлять, что они и есть Истина. Эпштейн, летописец страны, чья всепобеждающая идеология развалилась два десятилетия назад самым смешным и трагическим образом, — специалист взращивать зерна человеческой свободы на уцелевших обломках рухнувшей системы. Эта свобода — одна из тем его книги. 

Вторая, не менее мощная тема — гуманитарные организмы, как всякие другие, необходимо меняются вместе с изменениями во внешней среде. А мы, по большей части, замечает Эпштейн, только и делаем, что жалуемся. Он боится, что, не успей мы переделать себя, осознать свое верховенство в культуре, гуманитарии (вместе с гуманитарными науками) вымрут как бесполезное излишество. В своем предисловии он прямо относит себя к кризисным менеджерам. И с мягкой учтивостью (хочу отметить, мягкая учтивость — драгоценное свойство его натуры) пеняет служителям изящных искусств за то, что они подаются ностальгии, жалости к самим себе, иногда гневу, предпочитают тихие заводи окостеневших текстов и вековых традиций (“канонов”), словом, всему тому, что парализует всякое действие. В отличие от футуристов, для которых отрицание и поношение культурного наследия было делом принципа, нам следует искать методы оживления накопленных культурных богатств. Появилась скверная привычка употреблять приставку “пост” — постмодерн, посткоммунизм, пост-гуманизм, поствоенное время. Подтекст этой приставки всегда реактивный и “реакционный”, обращенный в прошлое. Действенный префикс, как настаивает Эпштейн, это “прото”, оно лучше, чем “пост”. “Прото” указывает, куда мы, возможно, идем, а не откуда мы, к сожалению, пришли. Направление указано, конечно, здесь умозрительно, но кто станет спорить, если не плетешься в хвосте прошлого, а выступаешь предтечей грядущего, это  мобилизует творческую энергию. Чтобы нащупать дорогу к новому, надо его назвать, стало быть, необходимо постоянно думать о создании новых слов  для объяснения неведомых, но маячащих впереди очертаний. “Скажу откровенно, — говорит Михаил Эпштейн в интервью, которое он дал в ноябре 2002 года газете “Хроника высшего образования”, — мое любимое интеллектуальное занятие — изобретать новые дисциплины, новые методы… Вот чем должна заниматься гуманистика — искать лакуны, пробелы в языке существующих дисциплин и стараться заполнить их”. [4]     

К всесильной русской догме “назвать вещь — значит создать ее”, мы еще вернемся. А пока важно отметить, что пустоты и лакуны в языке не следует заполнять   только ради пополнения словарного состава. В сущности,  для Эпштейна одна из главных причин кризиса современных моделей обновления гуманистики — словесная избыточность. “Представьте себе ботанику без сельского хозяйства, лесоводства и садоводства, т.е. без практической и экспериментальной базы, —  рассуждает он в  главе “Вместо заключения”. — Или космологию без космонавтики и космических технологий… А между тем, именно такое положение существует сегодня в гуманистике. Гуманитарные науки, вместо того чтобы создавать собственные практические и экспериментальные отрасли, погрязли в схоластике”. Эпштейн вдохновляется верой, что слова — нечто больше, чем инструмент пополнения словаря: не просто средство заполнения мыслительных лакун, но и генераторы сущностных ценностей. Своими изысканиями он похож на астрофизика, который пополняет карту звездного неба, открывая все новые планеты с помощью интуиции и хитроумных подсчетов микроскопических колебаний орбит или мельчайших вспышек на поверхности звезд.   

Вместо того чтобы перейти к целенаправленным действиям, гуманитарии, однако, разбегаются по углам и плачутся. Оглядитесь и прислушайтесь, что говорят вокруг вас: цифровые технологии обездушивают современный мир, разрушают его целостность, лишают индивидуальных черт и чрезмерно убыстряют прогресс. Эпштейн решительно протестует. Никогда прежде, — говорит он, — гуманитарии не имели таких действенных способов “сохранить лицо” (в прямом смысле) и найти единомышленников. Никогда расстояние во времени и пространстве так мало не значило для сближения людей, концепций, для приносящих радость научных открытий. Никогда еще вопрос хранения и поиска информации не был так близок к наилучшему разрешению. Конечно, текст он-лайн не то, что книга, которую снимаешь с полки. И конечно, беседа с экраном компьютера отличается от общения с живыми людьми. Но нынешняя реальность требует, чтобы мы переменили отношение к своему физическому бытию, или, по крайней мере, к желанному теплу человеческого тела, иначе нам не сохранить умственного и эмоционального равновесия. Человеку свойственна изобретательность в отличие от всех других живых организмов: мы умеем, действуя вместе,  сообразить, как выбраться из ловушки, или даже обратить ее в некое подобие своего дома. Бесперспективно цепляться за убеждение, что, не следуя традиционным правилам, мы попадем в поток меняющегося киберпространства и утратим наши вечные, любезные сердцу ценности. Эта тревога не покидает нас тысячелетиями.[5] Отвечать на нее следует не жалостью к самим себе или паническим страхом, а новой волной творческого дерзания, поиском новых форм сохранения прошлого и взаимодействия с ним, новых определений для существующих и зарождающихся ценностей. Нам уже давно известны  “тектоника”, “электроника”, “мнемоника”, так пусть будет еще и “культуроника”. Гуманистика, подобно более отвлеченным наукам, занимает сейчас прекрасные позиции, чтобы сделать смелый рывок вперед. Пора приступить к синтезу методом “эврика”, не опираясь на статистику или существующие нормативы, которые прочно приковывают социологические дисциплины к прошлому и настоящему (именно эти оковы — неважно, справедливо или нет — возводят их в ранг науки). Более смело мыслящее естествознание всегда нуждалось в нашей продукции и любило ее. Вместо того, чтобы  экспериментировать на собственный лад, брюзжащие гуманитарии довольно часто прибегают к трюизму — человеческое мысль, такая личная и неповторимая, не может быть объектом экспериментов, которые так почитаются в научных лабораториях.

Эпштейн говорит, что мы слишком долго подвергали остракизму лабораторию ученого. Это ложь, что в лаборатории человеческое существо будут исследовать как бездушный, предсказуемый механизм, обратят в вещь. Театр, музыка, балет — классические примеры  подчиняющихся жестким правилам коллективов, объединенных общей целью. Они экспериментируют сообща и получают похвальный, удовлетворяющий всех результат. Но Эпштейн не останавливается на повседневном совместном труде участников исполнительских искусств. В восьмидесятые он сумел сделать лабораторным труд ученого и писателя —  этот самый прочный бастион индивидуального творчества. Исходя из мысли, что общение, будучи осознанным творческим процессом, может переступить границы простой беседы, подключив “приватность, уединенность и медитацию”, он придумал “импровизационные сообщества”, объединяющие писателей, которые попеременно погружаются то в многомерное мышление, то в одномерную речь. Т.е. пользуются преимуществом тишины и наслаждаются произнесенным словом. Таким образом, они объединяют “западный опыт ораторского искусства  с восточной бессловесной медитацией”. [6]

 То, что было экспериментом в восьмидесятых, теперь стало нормой — обмен текстовыми посланиями в режиме “nonstop”. Спрашивается, почему тогда гуманитарии ворчат, вместо того чтобы радоваться? Слишком часто мы на что-то обижены, тоскуем о прошлом, прибегаем к самообороне. И что хуже всего — ненавидим новые технологии. Нет ничего удивительного, что мы не можем завоевать внимание и доверие корпораций (включая собственные университеты), которые производят товары, имеющие наибольший рыночный спрос: бомбы, потребительские изделия и услуги, всё для досуга, красочно упакованную информацию и компьютерную технику.

В начале главы "Михаил Бахтин и будущее гуманистики"[7] Эпштейн отдает дань Михаилу Бахтину, первому русскому мыслителю-транскультуралисту. Одним из занятных парадоксов книги Эпштейна является тот факт, что Бахтин, в отличие от Эпштейна, был технофобом — терпеть не мог технических новинок. Даже телефон представлялся ему излишеством. Чем можно объяснить это отвращение, незаинтересованность в приборах, обеспечивающих мгновенную связь с удаленным собеседником? Связано ли это с желанием видеть перед собой лицо говорящего, слышать ничем не искаженную речь? Или с инстинктивным чувством, что техника всегда заставляет спешить? Поспешность мешает и в человеческом общении, и в постижении искусства. Возможно, для Бахтина интересен и важен был диалог с канувшим в лету сознанием, с которым общаешься через слова, запечатленные им на бумаге, т.е. диалог с мертвыми и воображаемыми собеседниками, а не с живыми, которым можно сию минуту позвонить. Бахтин, уцелел в сталинскую эпоху, когда беседа была бесценна и зачастую опасна. В наше время — говори с кем хочешь и сколько хочешь, к твоим услугам маленькое мобильное устройство. Эпштейн не сторонник архаичного бахтинского мировосприятия. Но ему очень близки взгляды Бахтина на гибридную природу и центробежную энергию культур, на неизбежную ограниченность ума, который сам себе довлеет.

Эпштейн задает два вопроса в духе Бахтина, касающиеся дальнейшего развития гуманистики в нынешнем прото-глобальном мире. “Достаточна ли модель плюралистического мира, состоящего из многих самоценных, замкнутых в себе культур, для понимания новых межкультурных течений и взаимосвязей? Или современной глобалистике необходимо разработать новую модель, которая бросила бы вызов мозаичной плюралистической модели, точно так же как плюрализм когда-то бросил вызов модели “плавильного котла”  и “универсальному” канону культур? Переход от многокультурия к транскультуре был центральной темой книги Эпштейна (в соавторстве с Эллен Берри) 1999 года “Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication. (“Транскультурные эксперименты: русская и американская модели творческой коммуникации”). Инертность научного сообщества в отношении этих проблем бесконечна. Но Эпштейн не один старается расшевелить своих коллег и пересмотреть структуру гуманитарных программ и учебных курсов — он в хорошей компании. Вместе с книгой Эпштейна “The Transformative Humanities: A Manifesto” [“Трансформативная гуманистика. Манифест”] полезно будет прочитать антологию (2009 г.), посвященную той же теме.  Стефан Гринблат, составитель и редактор, назвал ее “Мобильность культур. Манифест” [Stephen Greenblatt, “Cultural Mobility: A Manifesto”][8]

Гринблат тоже считает наше разделение национальных языков и литератур на самостоятельные институциональные единицы сильнейшим препятствием на пути к оздоровлению профессии, поскольку оно предполагает (и поощряет) гораздо большую стабильность и стерильность гуманитарных дисциплин,  чем есть на самом деле.  Наивно полагать, — говорит он, — что где-то существуют “прочные, гармоничные, безупречно спаянные национальные или этнические группы” (2). Нормальное состояние мира всегда было безгранично гибридным и текучим. “Шаткая иллюзия об  оседлых, местных литературах, которые еле-еле, от случая к случаю движутся в сторону границ, родилась в бюрократичной, косной университетской среде в XIX веке и в начале XX вместе с устрашающим ростом расизма, этноцентризма и национализма”, пишет Гринблат. И еще: “В реальности, как в прошлом, так, повторю, и сегодня — везде больше "кочевников”, чем туземцев” (6). Тем не менее, “установленная традиционным научным методом стабильность культур” породила ставший тяжким бременем миф: идея “здоровой культурной идентичности”  вынуждает искать корни исконного своеобычия, которые, в конце концов, и находятся. (3)

В манифесте Гринблата представлены географические и политические аспекты подвижности и перекрестного воздействия культур. Эпштейн переносит его идею подвижного культурного взаимодействия в век цифровых технологий. Понятие канона как узаконенного набора текстов уже давно стало терять силу. Следующий этап — принимать подвижный, проницаемый “текстоид” как высказывание, лишенное устойчивого авторитета. А перевод — как  “соразвод” (“interlation”), соположение нескольких версий одного текста, вольно воспроизведенного (переписанного) на разных языках. Затем сам субъект письма должен быть воссоздан в новой дисциплине, которую Эпштейн называет “скрипторикой” и которая, в отличие от дерридеанской грамматологии, изучает не письмо само по себе, но пишущего, т.е. персонологию и антропологию письма (см. "Скрипторика: введение в антропологию и персонологию письма"). Если мы не сумеем обратить себе на пользу новый цифровой мир, винить будет некого, кроме самих себя. Эпштейн прекрасно  понимает существующее положение дел — недофинансирование образования, уменьшение числа студентов, сокращение штатов, понижение моральной планки в искусстве и литературе из-за коммерциализации гуманитарной культуры. Но он теряет терпение, видя наше пассивное отношение к происходящему. Конечно, нельзя ставить крест на культурном наследии. Но мы обязаны осознать себя людьми, способными осваивать радикально новые инструменты и умения. Эпштейн посвящает несколько глав несуществующим пока дисциплинам, которые помогли бы справляться с наиболее опасными тенденциями современности. Например, исследование культур, на которых травматически действуют нескончаемые потоки информации. Или вот еще совершенно новая область — “хоррология” [от английского слова “horror”, значение которого “ужас”, “кошмар”] — “изучение механизмов самоуничтожения, присущих человечеству, которые делают его уязвимым для  разных форм терроризма”. Глава "Хоррология" кончается рассуждением о “хоррификации” всей нашей жизни после 11 сентября 2001 годв. В общем, конечно, ничего хорошего, и понятно, что еще одно выдуманное слово, описывающее столь скверное положение вещей, ничего не улучшит. Но — тут же прибавляет Эпштейн, — если вы не предъявите   новому миру, отвергающему застывшие структуры, полезную и творческую идею, никакое финансирование вам не поможет.

Как посылать идеи в мир? Ноябрьская колонка 2002 года в “Хронике высшего образования”, посвященная Эпштейну,[9] значительное место уделила его взглядам на проблемы гуманистики, высказанным в книге “Голоса, вопиющие в новой пустыне: из архивов Московского института атеизма”. Написанная в 1980-х, она появилaсь на свет божий благодаря гласности 1990-х и была опубликована на английском издательством “Книги Пола Драя” только в 2002 году.[10] Как “новая пустыня”, так и атеизм заслуживают пристального внимания. Нарочито фрагментарная, сплетенная из множества цитат, книга “Голоса…” — это тройная мистификация и пародия: роман, состоящий из нескольких беллетристических  слоев, объединенных секретным документом. Документ этот —  доклад, написанный в 1985 году некоей Раисой Омаровной Гибайдулиной, доктором философских наук, членом партии, которой было поручено изучить новые жизнеспособные духовные секты, возникающие на оскудевшей почве марксистко-ленинской идеологии.   

Ядро книги — засекреченный доклад Гибайдулиной “Новое сектантство”, в котором описан зарождающийся в стране богатый духовный мир. Секты последнего дня, ковчежники и пустоверцы, стремятся обратить в свою веру как можно больше последователей. Наряду с ними действуют литературная секта пушкинианцев, националистические секты “Красная орда” и хазариане, а также афеяне (доброверцы и греховники) и нео-фетишистские “религиозно-мещанские секты” пищесвятцев и вещесвятцев. Гибайдулина, воинствующая безбожница и ветеран борьбы СССР за победу атеизма, была сначала сильно озадачена полученными результатами. Но как стойкий материалист, обученная серьезно относиться к объективным данным, она продолжала собирать приводившие в изумление факты. Из других частей книги мы узнаём, что Гибайдулина пережила крушение коммунистического режима, и в последние десять лет жизни обратилась к изучению кибертехнологии и виртуального пространства. Она усмотрела в них высшую, освободительную фазу коммунистического (коллективно-коммуникативного) идеала. Опираясь на этот глобальный “синтеллект”, Гибайдулина изобретает новый “творческий атеизм”, способный (благодаря гегельянскому снятию) любовно вбирать в себя все верования. Отмена цензуры испугала ее, как и многих из ее поколения. Постмодернистские тексты, хлынувшие на российский рынок, лишены того дисциплинированного скептицизма, который всегда отличал ее культуроведческие опусы. Постмодернизм был для нее поклонением “игровым” знаковым системам как идолам, со всеми сопутствующими умонастроениями антигуманизма, язычества и анимизма. Новые теоретики, печально замечает она, так же вульгарно суеверны, как стародавние теисты, которые “даже неспособны вступить в серьезные этические отношения”  со своими “невнятными божками” (лингвистическими структурами, эпистемными кодами, подсознанием). В 1996 году Гибайдулина, уже на пенсии, наткнулась в журнале “Октябрь” на статью Михаила Эпштейна  о “бедной религии”, она написала редактору взволнованное, возмущенное письмо. Эпштейн не успел ей ответить — она умерла в одной из московских больниц. В посмертно опубликованных набросках ее нового проекта  “Духовные движения будущего” слышны, кажется,  мотивы, дорогие самому Эпштейну.

Значит ли это, что книга (т.е. издание ее книги Эпштейном) — выдумка? Трудно сказать, — ответил Эпштейн корреспонденту. Если бы эти люди и культы не существовали, их надо было бы выдумать. Иначе не поймешь закатных лет советской власти и не объяснишь резких поворотов мысли доктора наук, профессора Р.О. Гибайдулиной. Как всегда у Эпштейна: чем причудливее имена или чувства, тем серьезнее он их преподносит читателю. Заканчивает он свои “Голоса” послесловием “Комедия идей”, где призывает освободить творческую мысль от всех беспощадных к ней тотальных идеологий и узаконенного ученого бюрократизма. Пора ей вернуться к “умозрительным фантасмагориям”, где она была бы открыта миграциям и мутациям, в согласии со своим гипотетическим содержанием. Сегодня мы можем отдать должное  “Голосам, вопиющим в новой пустыне”, как ранний, еще размытый прообраз прикладной или экспериментальной гуманистики.               

Многое в этой книге очарует и вдохновит читателя: глобальная эрудиция Эпштейна; оптимизм в отношении науки, которая, как он считает, служит человеческому развитию; глубина, изобретательность и гибкость его ума, которому ничего не страшно и все интересно. Будущее восхищает его, а не приводит в ужас. И нет ничего удивительного в том, что Эпштейн посвящает целую главу понятию “интересное”, отличному от определения, которое дали этому термину Делез и Гваттари в 1980-х годах, противопоставив его  жесткой, статичной истине, на которую притязает знание. “Интересное”, — говорит Эпштейн, — категория, которая “не только противостоит истине, но и соединяет в себе истинное и достоверное, с одной стороны, и невероятное и чудесное — с другой… Например, интересная теория представляет собой самое логичное и убедительное доказательство тому, что есть наименее вероятное. Другими словами, степень интересности обратно пропорциональна вероятности выдвинутых тезисов и прямо пропорциональна достоверности их доказательств… “Интересное”  находится между двух взаимно исключающих и равно необходимых аспектов явления”. За всем этим проглядывает — как и у позднего Бахтина[11] — метафизика, которая не столько близка Платону, Марксу и Канту, сколько христианизации Аристотеля в работах св. Фомы Аквинского. Онтология томизма постулирует, что каждый вопрос, поставленный наукой или философией, имеет две стороны: это и проблема, и тайна. Проблема — дело эмпирики, эта загадка решаема ученым. Тайна же — это  область веры и интуиции, так что лишь убежденная вера ищущего может выявить ее сущность[12]. Эпштейну не трудно усмотреть тайну в большинстве научно-технических открытий, поскольку его интересуют тайны, как пути к практическому знанию.

Полна света и тепла вера Эпштейна в будущее гуманитарных наук, в их человечность и, как следствие, в само человечество. Но три тезиса в его книге вызывают изумление, и, разумеется, ставят новые вопросы. Предваряя ваше чтение (в духе “протеизма”),  изложу их. Отголоски первого тезиса слышны во всей книге: Эпштейн страстно верит в то, что слово обладает силой обозначить проблему и найти путь к ее решению, которое удовлетворило бы всех — и того, кто поставил  ее, и того, кто ожидал решения; что оно способно  совершить прорыв в будущее. Никто не станет спорить,  что слово — инструмент на удивление гибкий, действенный и многоцелевой. Но может ли он охватить все концепты, касающиеся творческих видов деятельности, все побудительные мотивы человеческого общения? Оставив в стороне упрощающий “лингвистический поворот”, который как ураган изменил курс европейской гуманитарной науки в середине прошлого века, в этой вере можно различить бахтинское, чуть ли не одержимое, пристрастие к “высказыванию”. В своей последней статье Бахтин провозгласил: “Язык и слово почти всё в человеческой жизни”[13]. Эпштейновская концепция гуманистики (и, очевидно, феномена человеческого) литературо- и логоцентрична. Хотя в главе “Семиургия: от языкового анализа к языковому синтезу”[14], которая посвящена этой концепции, и  подчеркнута важность всякого рода знаков, не только фонем или слогов, все его умозаключения выводятся из Слова, все примеры взяты из поэзии и фольклора. Среди читателей книги Эпштейна —  танцоры, мимы, музыканты, скульпторы, художники-портретисты, дизайнеры. Все это — деятели “изящных искусств”, значительной части гуманистики. Они выражают себя, заявляют о себе, не прибегая к словам, с абсолютной внятностью. И  они могут почувствовать себя исключенными из такого подхода к творческой гуманистике. 

Вопрос, следовательно, в том, так ли необходима для манифеста Эпштейна вера в преобразующую силу Слова, именно слова. Можно ли создать совершенно новое танцевальное движение, необычный жест, неожиданную последовательность аккордов, неординарное звучание певческого голоса, прихотливую портретную зарисовку, новый резной орнамент в камне, которые были бы эквивалентны его чудесным неологизмам (инфиниция - infinition, информатизация - informatization, ноократия - noоcracy, соразвод - interlation, ихносфера - ichnosphere)? Распространяется ли творческая энергия преобразующей модели Эпштейна на язык нелингвистических выразительных систем? В самом деле, почему танцор, скрипач, художник-акварелист или архитектор должны думать или говорить только словами, а не движением, тоном, ритмом, красками, оттенками, силой звука, временными и пространственными представлениями? В этих творческих сообществах вы находите некое произведение — и откликаетесь своим собственным. Слышите мелодию — и в ответ поете; вступает в круг  танцующих — и свое  состояние  успешно выражаете движениями тела. Язык за зубами, а все-таки вы в полную меру общаетесь с людьми, разделяя их настроения, навыки, вдохновение. Если литературные гуманитарии заняты лишь поисками спасения друг друга, то с ними, разумеется, дело обстоит просто. Их оружие — Слово. Устное или печатное, оно прокладывает себе путь: чтобы примкнуть к ИнтелНету Эпштейна надо только нажать клавишу. Это может стать для многих преобразующим началом, особенно для тех, кто верит, что наши самые смелые идеи и творческие прозрения рождаются Словом и выражены в словах (или, случается, через отказ от них). Но многие формы творческого самовыражения не имеют ничего общего с вербальным языком.  И в книге Эпштейна, как и в семиотике Юрия Лотмана, чувствуется междисциплинарное, космическое по масштабу стремление привлечь другие мощные выразительные средства —  вот только как?

Два других спорных и поражающих воображение тезиса касаются древнейшей войны плоти и духа. Начнем с плоти. К остро полемическим разделам книги относится часть третья “Человек и машины”, особенно глава “Судьба человека в 'постчеловеческий' век”. Название, разумеется, ироническое — Эпштейн противник всех “пост-”. Настоящая тема здесь — прото-техногуманизм, понятие полностью совместимое с гуманизмом, “поскольку самое человеческое в человеке — превосходить и технологизировать себя”. Что из этого следует? Новая дисциплина “гуманология” разработает программу выполнения этой преобразовательной задачи. Коротко говоря, киборг, гибридный кибернетический организм, перестанет казаться монстром или карикатурой и станет восприниматься как усовершенствованное человеческое существо. И дальше: усовершенствованное существо подключено к источнику энергии, специально встроенные микроскопические устройства  постоянно поддерживают его связь со средой, отвечающей его личным потребностям. Это уже не просто бесподобный киборг, это произведение искусства. “Техно-гуманизм, — пишет Эпштейн, — обеспечит видовое выживание человека с помощью технологии как высочайшего рода искусства”. Боюсь, что осуществление проекта,  ставящего перед собой такие эстетические цели, — титаническая работа. Надо будет проститься со старыми моделями общения и научиться ладить с соседями, живущими в собственном времени и пространстве и почти не выходящими из дома. Придется оставить в прошлом старые представления о красоте человеческого тела, созданные героическими или откровенными скульптурами Древней Греции и картинами Рембрандта. Предстоит переиначить наше чувство прекрасного, выделяя когнитивное и конструктивное за счет чисто физических пропорций. 

Здесь Эпштейн решается перекинуть мост от слов к иным коммуникативным средствам. Правда, вначале все же придется заявить о них “печатным способом”. Имеющаяся в распоряжении инфосфера  станет в конце концов “активной частью моего ума, — предсказывает он. — Я буду общаться с сетями, используя голос, жест, прикосновение, которые тоже станут частью бесконечно растущей и по-своему креативной памяти синтеллекта (так Эпштейн называет комбинированные интеллектуальные возможности человека и машины). В главе 14 “От тела к 'я', или каково быть тем, кто ты есть?”[15] он  предвидит, что ноосфера (“сфера мысли”, вслед за геосферой и биосферой), возможно, когда-нибудь будет напрямую общаться с человеческим сознанием, “не нуждаясь больше в теле как посреднике”. Это, конечно, удивительно слышать от гуманитария. Примиряет то, что Эпштейн в этом твердо уверен. Прямое общение может быть уже сегодня заменено дистанционным, через цифровых посредников, и управляться одновременно всеми участниками. В нашем распоряжении сегодня много новых средств и каналов, чтобы победить одиночество. Но, настаивает Эпштейн, будучи даже в критической отчужденности, человек всегда остается тем, что он есть. Его волнует не телесность, как таковая, а тело знания, напрягшее мускулы, ускоряющее бег, способное взорваться энергией мысли. В главе "Масса знания, энергия мысли" Эпштейн прибегает к великолепной метафоре, смело применяя эйнштейновскую формулу к гуманистике: “Энергия мысли извлекается из тела знания, производя многочисленные, быстрые, светоподобные, бесплотные, фиктивные, виртуальные комбинации из бывших его частиц”. Кто будет отрицать, что  великую мысль, действительно, можно иногда ощущать такой волнующей и подвижной. Противоречие возникает, когда начинаешь думать о равновесии между умом и телом, о контрасте между  хрупким организмом, тщетно борющимся со старостью и немощью, и величественной неуничтожимой ноосферой, где участвуют все и нет побежденных. Захватывающая мысль — возможность стать прото-суперменом. Но освобождает ли она традиционное смертное тело от присущих ему  волнений? 

Эта мысль подводит нас к третьему поразительному тезису манифеста Эпштейна, в той же третьей части книги. Но теперь речь пойдет о духовной стороне человека, о технотеизме. Эпштейн утверждает, что современные открытия в космологии, цифровая “революция”, глобальные сети, информационные матрицы и прото-синтеллектуальное состояние человечества, -- все это, совокупно названное  “когнитивная религия”,  способствует, как никогда, вере в Высший разум. Эпштейн не уступит мистической природы мультиверсума фундаменталистам, противникам интеллектуализма. Не жалует он и атеистов, вроде Ричарда Докинса (Richard Dawkins), чью упорную защиту атеизма под прикрытием научного метода Эпштейн считает  недальновидной. Если действительно “В начале было слово”, из этого следует, что “информационные модели предшествуют их телесному существованию”. Все науки будут черпать силы из этой гипотезы — и гуманитарные, и естественные. “Пришло время, — пишет Эпштейн, — говорить о религиозности знания, не только о религиозности веры. …  Почему не могла бы наука, опираясь на воспроизводимые опытные данные, найти общий язык с теологией?” Похоже, М.М. Бахтин думал о подобной интегральной картине мира, когда в статье о методологии гуманитарных наук прибавил к “абсолютному новшеству” слово “чудо”.

                                                            *  *  *

Михаил Эпштейн, теоретик-культуролог, принадлежит к “здравомыслящим” людям (если заимствовать знаменитое выражение Уильяма Джеймса из его книги “Многообразие религиозного опыта”). В своей шестой лекции американский философ витиевато изрек: “здравомыслящий человек  живет обычно на той стороне черной полосы жизни, куда заглядывает солнце.”[16]  Эпштейн полностью подчинил себя этому восхитительному менталитету. Его якорь спасения — непознанное. Банк данных и мировые загадки — для него звенья одной цепи. Мыслитель и прагматик Эпштейн стремится свести вместе “реальность незримого” (тема третьей лекции Джеймса) и “действенность чистых идей”. Их взаимосвязь, — говорит Джеймс, — необходимая предпосылка для любого позитивного верования.[17] Всякое зло, дурные предчувствия, существующие в каждой жизни, в интеллектуальном творчестве, могут быть выделены, названы, исследованы, разложены на составляющие, подвергнуты критике и даже, возможно, истреблены. Для здравомыслящих людей негодное и злое не являются неотъемлемым свойством жизни, нужно лишь приложить усилия, и они станут излечимы. Они — “порождение нашего разлада с вещами и неумения приспособиться к  окружающей среде”.[18]  Для Эпштейна все существующие в мире вещи (организмы, тексты, тела, машины) “интересны” по определению. Те кто, исследует их — в научном центре, а, лучше всего, используя всемирную паутину — будут вознаграждены. Эти модифицированные, гибридные вещи, дарованные нам высокими технологиями, — отличное подспорье для работы духа. Чтение этой книги, даже для “страждущих душ”, оплакивающих судьбу гуманистики, может стать откровением. Или, если откровение угрожает  коротким замыканием для экранов, кабелей и штепселей, поддерживающих единство души и тела,  скажем по-иному: книга эта станет для читателя (по самой меньшей мере) весомым и совершенно уникальным мыслительно-религиозным опытом. 

                              Перевод с английского Марины Литвиновой

Примечания

[1] Mikhail Epstein. The Transformative Humanities: A Manifesto. Ed. and tr. by Igor Klyukanov. Foreword by Caryl Emerson. New York and London: Bloomsbury Academic, 2012, 318 pp.. Предисловие переведено по этому изданию. 

[2] "Differential ethics: From the golden rule to the diamond rule", pp. 217 – 224. См.  "Стереоэтика. Двойственность добродетели и "алмазно-золотое" правило, в кн. М. Эпштейн. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук, М., НЛО, 2004, С. 745 - 760.

[3] "Дерзость виденья — и благоговение перед самими вещами. Смелость посылок — и кротость выводов". Михаил Эпштейн. Все эссе, в 2 тт. т. 1. В России (1970-1980-е);  Екатеринбург: У-Фактория, С. 16

[4] Peter Monaghan. "A Cultural Hero of the Soviet Era Looks to the Future"  The Chronicle of Higher Education, November 22, 2002, pp. A16-A18. 

[5]           Напоминание, которое оценил бы Эпштейн, — о том что наш страх "умственного переполнения" очень стар,  содержится в книге Ann M. Blair, Too Much to Know: Managing Scholarly Information before the Modern Age (New Haven: Yale University Press, 2010).

[6] Эпштейн приводит веские аргументы в пользу письменного характера творческой импровизации в этих лабораториях, в частности, указывая на Россию и Ближний Восток как место встречи между античной публичной риторикой и восточной  молчаливой медитацией, что отчасти объясняет "любовь к книгам, грамоте и письму". "Перед листом бумаги или компьютерным экраном человек чувствует полную меру своей творческой индивидуальности. Без письма импровизация легко переходит в разговор, обмен мнениями, т.е. чистое общение… Именно письмо позволяет разрешить дилемму речи и молчания". См. гл. 17 , "Импровизационное сообщество", в кн. Ellen Berry, Mikhail Epstein.  Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication. New York: Palgrave Macmillan, 1999, pp. 201–13, esp. 207.

[7] Mikhail Bakhtin and the Future of the Humanities,  pp. 57 – 68.

[8]           Stephen Greenblatt et al., Cultural Mobility: A Manifesto (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).  Дальнейшие отсылки в тексте статьи.

[9] Peter Monaghan. "A Cultural Hero of the Soviet Era Looks to the Future"  The Chronicle of Higher Education, November 22, 2002, pp. A16-A18. 

[10] Михаил Эпштейн. Новое сектантство: типы религиозно-философских умонастроений в России. 1970—1980-е годы. Холиок (Массачусетс): Нью Ингленд Паблишинг Ко., 1993, 179 сс.; 3-е, дополненное изд.: Самара: Бахрах-М, 2005, 256 сс. Перевод: Mikhail Epstein.  Cries in the New Wilderness: from the Files of the Moscow Institute of Atheism. Trans. and intr. by Eve Adler. Philadelphia: Paul Dry Books, 2002, 236 pp.

[11] См. Михаил Бахтин “К методологии гуманитарных наук”, где он отмечает неадекватность текущего "мелко человеческого отношения к будущему (пожелания, надежды, страха); нет понимания ценностных непредрешенности, неожиданности, так сказать, "сюрпризности", абсолютной новизны, чуда и т. п."  В кн.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества.   М.: Искусство, 1979. С. 361- 373, http://2lib.ru/getbook/773.html 

[12] Самым прославленным сторонником этого метафизического воззрения в 20 веке был католический томистский философ Жак Маритен; см. особенно его Предисловие к метафизике: семь лекций о бытии. (1934). Но взаимодействие между спекулятивным и практическим знанием и внутри практики между производством и делом постоянно проходит через работы Маритена (как и Эпштейна).

[13] См. М. Бахтин. Проблема текста (1959), в его кн. Эстетика словесного творчества.   М.: Искусство, 1979. http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Article/Baht_PrT.php

[14] Semiurgy: From language analysis to language synthesis, pp. 95 – 116

[15] "From body to self: What is it like to be what you are?", pp. 205 – 216.

[16] William James, The Varieties of Religious Experience [1902], in Writings 1902–1910 (New York: The Library of America, 1987): 1–477, esp. 128.

[17] Ibid., 55.

[18] Ibid., 127.

5235 words