Мозг прирученный: Что делает нас людьми? / Брюс Гуд

Site: КОРНИ
Course: КОРНИлогия
Book: Мозг прирученный: Что делает нас людьми? / Брюс Гуд
Printed by: Guest user
Date: Saturday, 4 February 2023, 6:18 PM

Предисловие: Невероятно! Мозг уменьшается!

Брюс Гуд

Мозг прирученный: Что делает нас людьми?

Посвящается моей матери Лойяле Гуд

Содержание книги

Предисловие: Невероятно! Мозг уменьшается!

За последние 20 тыс. лет человеческий мозг сжался, уменьшившись примерно на объем теннисного мячика. Палеонтологи обнаружили это, когда измерили окаменевшие черепа наших доисторических предков и выяснили, что по размеру они превосходят череп современного человека. Это замечательное открытие по любым меркам, ведь на протяжении большей части эволюционного процесса человеческий мозг увеличивался. Уменьшение мозга противоречит предположению о том, что при развитии науки, образования и техники объем мозга должен расти. Культурные стереотипы вроде образов яйцеголовых ученых или высокоразвитых сверхумных пришельцев с огромными головами тоже поддерживают идею о том, что умные существа всегда имеют большой мозг.

Маленький мозг, как правило, не ассоциируется с развитым интеллектом и в животном царстве; именно поэтому эпитет «птичьи мозги» воспринимается как оскорбление (хотя на самом деле не для всех птиц характерен маленький мозг). Животным с крупным мозгом присуще более гибкое поведение, они лучше решают задачи. Человек как биологический вид отличается исключительно крупным мозгом — он примерно в семь раз больше, чем можно было бы ожидать при данном размере тела. В конце концов, сложность современной жизни позволяет предположить, что мы становимся все умнее и умнее, раз справляемся с ней.

Никто не знает в точности, почему человеческий мозг уменьшился, но сам факт ставит перед нами кое-какие провокационные вопросы о взаимоотношениях между мозгом, поведением и интеллектом. Во-первых, мы склонны принимать как данность ни на чем не основанное предположение, что человеческий интеллект постоянно развивается. Мы уверены, что наши предки в каменном веке были отсталыми, потому что применяемые ими технологии абсолютно примитивны по современным стандартам. Но что если интеллект человека как таковой за последние двадцать тысяч лет не так уж сильно изменился? Что если наши предки были не глупее современных людей — вот только не имели за плечами такого преимущества, как знания, накопленные тысячами поколений? Не стоит считать, что мы принципиально умнее, чем человек, родившийся 20 тыс. лет назад. Может быть, у нас больше знаний, и мы лучше понимаем окружающий мир, но большая часть этого багажа знаний — не результат наших собственных усилий, а плод опыта и труда других людей, живших до нас.

Во-вторых, связь между размером мозга и интеллектом в нашем представлении сильно упрощена. Главное — не размер мозга, а то, как вы им пользуетесь. Встречаются люди, родившиеся с малым количеством мозговой ткани или у которых в результате болезни и хирургической операции осталась лишь половина мозга — но при этом они способны думать и действовать в рамках нормального интеллекта, потому что эффективно используют оставшуюся мозговую ткань. Более того, в мозге главное — не размер, а внутренние связи. По окаменелостям можно определить объем мозга первобытного человека, но они ничего не говорят о том, как были организованы и как действовали его внутренние микроструктуры. Делать выводы, опираясь только на размер, столь же нелепо, как сравнивать первые компьютеры 1950-х гг., занимавшие целые залы, с сегодняшними смартфонами, которые помещаются в кармане, но обладают значительно большей мощностью.

Оставив в стороне аргументы, касающиеся структуры, спросим себя: почему такой жизненно важный орган, как человеческий мозг, неизменно увеличивавшийся большую часть времени эволюции, около 20 тыс. лет назад вдруг начал сжиматься? Одна из теорий, объясняющих этот факт, связывает его с питанием. Поскольку примерно в это время мы перестали быть охотниками-собирателями, живущими мясом и ягодами, и начали возделывать землю, выращивая себе пропитание, может быть, именно смена рациона питания вызвала изменение размеров мозга. Однако это маловероятно. Аборигены Австралии лишь недавно познакомились с земледелием, но их мозг начал уменьшаться в то же время, что и у всех остальных. Кроме того, в Азии земледелие появилось примерно 11–12 тыс. лет назад, то есть заметно позже того, как мозг начал меняться.

Экологи указывают, что около 20 тыс. лет назад наступило потепление, положившее конец ледниковому периоду. Человек перестал нуждаться в массивном теле для переноски солидных запасов жира, и это могло привести к соответствующему уменьшению размеров мозга. Большой мозг требует много энергии, так что снижение размеров тела позволило бы нашим предкам уменьшить и мозг тоже. Но эта теория никак не объясняет тот факт, что в предыдущие периоды аналогичных климатических изменений (а они имели место в те 2 млн лет, когда мозг гоминидов увеличивался в размерах) ничего подобного не происходило.

ещё одна теория о причине уменьшения мозга может показаться абсурдной. Состоит она в том, что мозг человека сегодня меньше, чем 20 тыс. лет назад, потому что сам человек одомашнился. «Одомашнивание» — это биологический термин, означающий приручение (или окультуривание) диких животных и растений, искусственный их отбор и искусственное же воспроизводство. Процесс одомашнивания очень интересовал Чарльза Дарвина; в самом деле, значительная часть его аргументов в пользу теории происхождения видов была основана на примерах селекционного разведения человеком растений и животных; Дарвин считал, что по ним мы можем судить о том, как естественная среда дает некоторым особям репродуктивные преимущества перед остальными. Однако в отличие от естественного отбора одомашнивание, или искусственный отбор, действует не вслепую: с изобретением около 12 тыс. лет назад земледелия и животноводства человек начал сознательно манипулировать процессами отбора как растений, так и животных и постепенно изменять те виды, которые планировал использовать. Мы хотели, чтобы животные стали более послушными и чтобы их легче было выращивать. Мы устраняли агрессию, отбирая в каждом поколении самых покорных животных (тех, с которыми легче было управляться), и при этом меняли характер их поведения.

Примерно так же мы начали приручать и себя, чтобы можно было жить вместе большими сообществами. Это можно назвать самоодомашниванием, поскольку человека (если, конечно, вы не верите в божественное вмешательство) никто не выращивал и не отбирал лишь некоторых из нас для воспроизводства. Скорее мы занимались саморегуляцией, так что определённые черты, наиболее приемлемые для группы, со временем распространялись, потому что их обладатели чаще выживали и оставляли потомство. В этом смысле можно сказать, что мы самоодомашнились через изобретение культуры и обычаев, которые позволяют нам жить вместе.

Что-то в процессе одомашнивания производит глубокие перманентные физические изменения в тех, кого одомашнивают. Когда дикие животные становятся домашними, у них меняется не только поведение, но также тело и мозг. Заметим, что мозг каждого из примерно 30 животных, одомашненных человеком, уменьшился в объёме на 10–15 % по сравнению с их дикими пращурами — примерно такое же уменьшение мозга наблюдается за последнюю тысячу поколений и у человека.

Такое действие на мозг учёным удалось наблюдать в серии экспериментов по селекционному разведению. В 1950-е гг. российский генетик Дмитрий Беляев начал программу исследований по одомашниванию сибирской черно-бурой лисы. В отличие от современных собак, потомков многовекового селективного разведения волков, большинство лисиц остались дикими. Беляев считал, что успех одомашнивания зависит от темперамента. Для продолжения рода выбирали только тех лисиц, которые были наименее агрессивны и реже стремились убежать при приближении экспериментатора. Эти животные проявляли большую покорность благодаря чуть отличающейся химии мозга, закодированной в генах и регулирующей их поведение. После всего лишь десяти с небольшим поколений селективного разведения отпрыски диких лисиц стали заметно более смирными и послушными. Но при этом они претерпели и существенные физические изменения. На лбу у прирученных лисиц появилось белое пятнышко, а сами они стали мельче своих диких собратьев; уши у них, как у многих собак, обвисли. ещё Дарвин в «Происхождении видов»[1] отметил: «Среди наших домашних животных нельзя назвать ни одного, которое в какой-нибудь стране не имело бы вислых ушей». Кроме того, у них уменьшился мозг.

Разведение покорных животных и исключение агрессии означают отбор по физиологическим изменениям в системах, управляющих гормональным и нейрохимическим статусом организма. Один из возможных механизмов, который объяснил бы меньший по размеру мозг, заключается в том, что для более пассивных особей, возможно, характерен более низкий уровень гормона тестостерона. Тестостерон у животных связан с агрессией и доминантным поведением, но при этом он обладает свойствами анаболика и потому играет, вероятно, некоторую роль в определении размеров тела (делает мышцы и органы крупнее и сильнее). Кроме того, он увеличивает размеры мозга. Выяснилось, кстати, что у людей, меняющих пол и принимающих для этого гормональные препараты, объем мозга тоже увеличивается или уменьшается в зависимости от того, какие принимаются гормоны.

Но одомашнивание животных ведёт не только к уменьшению мозга; меняется и стиль мышления. Ведущий специалист по поведению животных из Университета Дьюка Брайан Хеер показал, что домашние собаки намного лучше по сравнению с дикими волками воспринимают социальные сигналы своих собратьев. Мы, люди, легко считываем направление взгляда другого человека и определяем, на чем сосредоточено его внимание. Как мы увидим в последующих главах, этот социальный навык есть даже у младенцев, и он постепенно усложняется по мере того, как мы развиваемся, расширяем круг общения и социального взаимодействия. Домашние собаки тоже могут читать социальные сигналы человека, такие как взгляд или даже присущий только человеку указующий жест рукой, тогда как волки и большинство других животных, увидев такое, как правило, остаются в недоумении или попросту ничего не замечают.

Очень интересны изменения, связанные с зависимостью и доверием. Если волки настойчиво пытаются решить сложную задачу, ищут решения и применяют разные хитрости, то собаки, как правило, сдаются раньше и пытаются заручиться поддержкой и помощью хозяина. Одомашнивание не только обогащает животное социальными навыками, но и делает его более зависимым от других. За время эксперимента было несколько случаев, когда одомашненные лисы сбегали из российских зверохозяйств в дикую природу — и возвращались через несколько дней, не сумев прожить самостоятельно. Они полностью зависели от тех, кто их вырастил.

Можно ли приложить понятие «одомашнивание» к эволюции человека? ещё молодым исследователем в Гарварде Хееру довелось присутствовать на обеде, где известный приматолог с факультета антропологии Ричард Рэнем рассказывал, что бонобо — карликовый вид шимпанзе, известный тем, что при разрешении конфликтов первым делом прибегает к сексу, — представляет собой эволюционную загадку, поскольку обладает целым рядом необычных черт, отсутствующих у собственно шимпанзе. Хеер понял, что все это верно и по отношению к одомашненным черно-бурым лисам. Чем больше он думал о сходстве между одомашненными животными и бонобо и о том, как те отличаются от шимпанзе, тем больше убеждался, что этот подвид приматов самоодомашнился. Все свидетельствовало в пользу такой гипотезы. Путь развития, который прошли социальные группы бонобо, вывел на первый план не агрессию, а социальные навыки и умение мириться. Если это работает для бонобо, то почему не могло сработать для человека? В конце концов, человек тоже примат с очень хорошо развитой способностью к социальному взаимодействию. Позже Хеер написал: «Свойственный человеку уровень гибкости в использовании социальных сигналов других людей мог появиться в процессе эволюции рода человеческого только вследствие появления видоспецифичных социальных эмоций, которые обеспечивают мотивацию внимания к поведению других особей и, как следствие, коммуникативные намерения во время совместных действий». Иными словами, необходимость в более социальном поведении и сотрудничестве изменила когда-то работу мозга гоминид.

Эта старая идея в последнее время привлекла учёных благодаря новым исследованиям и потенциальным механизмам. Впервые она появилась ещё в XIX в. под маской социального дарвинизма — идея о том, что совместная жизнь создавала селективное давление, постепенно изменявшее природу человека. На первый взгляд гипотеза о том, что мирная совместная жизнь заставляла мозг человека изменяться, а тем более уменьшаться, кажется нелепой. В конце концов, человек начал цивилизоваться не 20 тыс. лет назад, а гораздо раньше; существует немало примеров более ранних обществ, религий, искусства и культуры. Недавнее открытие на индонезийском острове Флорес каменных памятников возрастом до миллиона лет позволяет предположить, что когда-то этот остров населяли отдалённые предки человека — гоминиды вида Homo erectus. Если предположение подтвердится, это будет означать, что Homo erectus должен был обладать значительными мореходными навыками, невозможными без когнитивных способностей и социальной кооперации — ведь острова разделяет значительное водное пространство, а организовать далёкое путешествие по открытому морю на примитивном плоту очень и очень непросто.

Очевидно, наши предки хорошо умели общаться и сотрудничать задолго до конца последнего ледникового периода. Но примерно в это время произошёл резкий скачок численности населения, который мог стать дополнительным «аргументом» в пользу адаптации к совместному проживанию в больших группах. Анализ истории нашего биологического вида говорит, что население трёх континентов значительно выросло задолго до неолитического периода, начавшегося примерно 12 тыс. лет назад. Когда массы льда, покрывавшие северные континенты, примерно 20 тыс. лет назад начали таять, демография нашего вида стремительно изменилась, породив социальную среду, для успешного ориентирования в которой требовался повышенный уровень социальных навыков. Должно быть, процесс отбора по социальным качествам стартовал сотни тысяч лет назад, когда наши предки-гоминиды впервые начали сотрудничать. Тогда же, вероятно, начали появляться и первые признаки одомашнивания, но с окончанием ледникового периода, когда люди стали селиться вместе, этот процесс мог резко ускориться.

В жизни охотника-собирателя сила и агрессивность очень полезны, но для оседлой жизни важнее оказались хитрость, сотрудничество и умение договариваться. Теперь человеку нужнее всего были холодная голова и ровный нрав. Те, кто добивался успеха в этой новой селективной среде, передавали по наследству темперамент и социальные способности, обеспечивавшие им навыки ведения переговоров и дипломатии. Конечно, в Новое время было немало войн и насилия, к тому же мы создали множество технологий, позволяющих убивать друг друга в больших количествах, но современная война, как правило, ведётся группами; жестокие индивидуальные схватки более характерны для маленьких доисторических племён охотников-собирателей.

В процессе самоодомашнивания мы сами меняли свой биологический вид, продвигая гены, благодаря которым мозг развивается медленно по сравнению с телом. Это означало более длинный период развития и социальной поддержки, что влечёт за собой больший вклад родителей в воспитание детей. Для этого, в свою очередь, требовались механизмы регулирования темперамента и методы обучения детей социально приемлемому поведению. Люди, более или менее мирно жившие вместе оседлыми сообществами, продолжали свой род более успешно. Параллельно они приобретали навыки сотрудничества и учились делиться информацией; именно они постепенно создали человеческую культуру во всем её многообразии.

Современная цивилизация возникла не потому, что мы внезапно стали более разумны как вид; скорее, это произошло вследствие того, что мы научились делиться информацией, улучшать с её помощью технологии и дополнять знания, унаследованные от предыдущих поколений. Передача информации — побочный продукт одомашнивания. Долгое детство полезно для передачи знаний от одного поколения к другому, но первоначально оно появилось для того, чтобы мы успели найти общий язык с каждым членом племени. Стремление научиться жить вместе в мире и гармонии привело к расцвету коллективного разума, а не наоборот. Делясь знаниями, мы становились более образованными, но не обязательно более умными.

В 1860 г. два отважных викторианских исследователя (Роберт Бёрк и Уильям Уиллс) отправились в экспедицию с целью пересечь Австралию от Мельбурна на юге до залива Карпентария на севере; им нужно было преодолеть 2000 миль. Им удалось достичь северного побережья, но на обратном пути оба исследователя погибли. Бёрк и Уиллс были современными образованными людьми, но им недоставало опыта выживания в буше. В пути они питались пресноводными моллюсками и растением нарду, которое употребляли в пищу местные аборигены, и не испытывали в них недостатка. Однако и в ракушках, и в этом растении содержится высокий уровень фермента, который разрушает витамин B1 — жизненно необходимую аминокислоту (отсюда и слово «витамин»). Бёрк и Уиллс не применяли традиционные у аборигенов методы обработки этих продуктов: не жарили ракушки, не подвергали нарду мокрому размолу и не запекали потом (а эти методы нейтрализуют токсичный фермент) — и потому не сумели воспользоваться древней мудростью культуры аборигенов. Они умерли не от голода, они умерли от авитаминоза. Аборигены ничего не знали ни о витамине B1, ни об авитаминозе, ни о том, что сильный жар разрушает ферменты; просто они ещё детьми узнали от родителей, как нужно правильно готовить эти продукты. Несомненно, эти знания их далёкие предки приобретали методом проб и ошибок — а теперь культура (то есть передача знаний, обучение) обеспечила их всех жизненно важной информацией, которой не было у Бёрка и Уиллса. Судьба этих исследователей показывает, что наш разум и способность к выживанию сильно зависят от того, что мы узнаём от других людей.

Обучение при одомашнивании подразумевает передачу знаний и методик, не всегда имеющих очевидную цель или происхождение. В случае с поджариванием «пищи буша» речь идёт о безопасном приготовлении еды, но среди примеров можно назвать и охоту, и деторождение (и то и другое потенциально может быть опасным для жизни и прочно связано с народной мудростью). Конечно, в фольклоре, помимо полезных сведений, всегда много суеверий и иррациональных верований, но, как мы увидим в следующих главах, у человека, особенно в детстве, существует сильный императив к копированию всего, что делают и говорят окружающие.

Я, как специалист по психологии развития, считаю, что детство играет важнейшую роль в понимании культурной эволюции нашего биологического вида. Я всегда сообщаю своим студентам в Университете Бристоля тот известный и часто упоминаемый факт, что животные, у которых период воспитания детёнышей продолжается дольше всего, как правило, оказываются самыми умными и социальными. Кроме того, длительное воспитание характерно для видов, у которых пары образуются однажды и на всю жизнь, а не для тех, кто часто меняет партнёров и производит на свет большое и самодостаточное потомство. Так что не следует удивляться тому, что из всех животных нашей планеты именно человек наибольшую часть жизни проводит сначала ребёнком, находясь в зависимости от окружающих, а затем родителем, тратя много времени и усилий на воспитание собственных отпрысков. Именно так эволюционировал наш вид.

Разумеется, забота о потомстве — не только человеческая черта, но мы все же исключение. Мы используем время детства, чтобы передать следующему поколению огромное количество ранее собранной информации. Ни один другой вид не создаёт и не использует культуру, как это делаем мы. Наш мозг в процессе эволюции приспособился именно к этому. Как сказал однажды ведущий специалист по психологии развития Майкл Томазелло, «рыба рождается для воды, а человек — для культуры». Другие животные тоже способны передавать детёнышам полученные знания — как колоть орехи камнем или извлекать термитов из термитника при помощи палочки, — но ни один другой вид не обладает нашей способностью передавать из поколения в поколение мудрость, которая с каждым поколением становится все сложнее и сложнее. Если наши древние предки учили детей делать простые колеса, то сегодня мы можем научить наших детей строить «Феррари».

Способность передавать знание требует развитых средств коммуникации. Другие животные тоже общаются между собой и передают друг другу информацию, но очень ограниченную и жёстко заданную. Человек же с его уникальной способностью к членораздельной речи может рассказать о чем угодно, без ограничений, — даже сочинить фантастическую историю о внеземных цивилизациях. Кроме того, мы умеем говорить, писать, читать и использовать язык для рефлексий относительно прошлого и размышлений о будущем. Причём человеческий язык уникален не только сложностью и разнообразием. Язык по определению строился на понимании и желании поделиться знаниями с теми, кто, как мы сами, жаждал учиться. Язык требовал понимания того, что думают другие. Коммуникация — часть нашего одомашнивания: нам пришлось научиться жить с другими людьми в мире и сотрудничестве ради общего блага, делясь ресурсами, включая знания и историю. Мы не просто обучаем детей — мы готовим их к жизни в обществе; они должны стать полезными членами общества и руководствоваться в жизни теми правилами и критериями поведения, на которых и держится общество.

Конечно, это не означает, что наш биологический вид непременно ведёт себя мирно. В мире, где ресурсы ограничены, всегда существуют напряжение и борьба, и отдельные люди объединяются в группы, чтобы защищать своё положение от членов другого племени. Однако для конфликтов, возникающих между группами или отдельными людьми, в современном обществе есть средства контроля в виде морали и закона, причём более жёсткие, чем когда бы то ни было прежде в нашей истории. Чтобы быть принятым в общество и стать его полноценным членом, каждый из нас должен усвоить эти правила; это часть процесса одомашнивания.

Мы настолько общественные животные, что заботимся только о том, что думают о нас другие. Не удивительно поэтому, что в хорошем самоощущении для нас главное — репутация. Давление общества, склоняющее людей к конформизму, действует в том числе через оценку личности группой, поскольку в конечном итоге успех в реальности определяется мнением окружающих. Это заметно в современной культуре знаменитостей, особенно теперь, с расцветом социальных сетей, когда обычные люди тратят немало времени и усилий, добиваясь от других признания. Более 1,7 млрд человек на этой планете пользуются социальными сетями в Интернете, ища в них поддержки собственных взглядов. Когда Рэчел Берри, героиня популярного музыкального сериала «Хор», говорит: «В наше время быть анонимом хуже, чем быть бедным», — она просто выражает вслух современную одержимость славой и желание нравиться как можно большему числу людей — даже если это в основном анонимы или случайные знакомые.

Мы всегда оценивали других по тому, что они могут сделать для нас. В далёком прошлом мы, может быть, выбирали партнёра за силу и способность принести домой мясо и отбиться от врагов или за способность выносить и вырастить много детей, но в современном мире эти качества уже не имеют существенного значения. В сегодняшнем обществе большинство людей считает желательными такие черты, как сила характера, интеллект и финансовые перспективы. Первую строчку в списке качеств, которыми большинство из нас хотело бы обладать, занимает высокий социальный статус; именно этим объясняется тот факт, что многие достаточно успешные во всех отношениях люди стремятся тем не менее привлечь к себе внимание как можно большей аудитории.

То, что о нас думают другие, служит для нас одной из важнейших мотиваций делать то, что мы делаем. Наверное, некоторые наслаждаются благословенным одиночеством, когда удаётся ускользнуть от крысиных бегов современности и давления социума, но большинство неизменно возвращается в поисках общества и поддержки других. Всеобщий остракизм — очень жестокое наказание для человека, может быть, самое жестокое, если не говорить о физических карах. Как одомашненные лисы, сбежавшие из клетки, мы неизменно возвращаемся в общество других людей.

Почему группа так важна и почему нас так волнует то, что о нас думают другие? В этой книге показано, что мы ведём себя так, как ведём, потому что наш мозг в результате эволюции стал общественным. Чтобы быть общественным животным, человеку нужно, с одной стороны, владеть навыком восприятия и понимания, когда речь заходит о распознавании и интерпретации действий окружающих, а с другой — менять свои мысли и поведение, чтобы согласовать то и другое с их мыслями и поведением и быть принятым обществом. Одомашнивание человека как вида происходило в ходе эволюции, по мере того как механизмы самоселекции формировали социальное поведение и темперамент, подходящие для жизни в сообществе себе подобных. Тем не менее мы продолжаем одомашнивать себя сами в течение жизни, особенно в детстве, в годы становления личности.

Наш мозг, эволюционируя, приспосабливался к жизни большими группами, к сотрудничеству, общению и совместному участию в культуре, которую мы передаём нашим детям. Вот почему у человека такое длинное детство: это период становления, когда мозг может приспособиться к социальной среде. Необходимость в социальном обучении требует, чтобы маленькие дети обращали особое внимание на тех, кто их окружает; кроме того, она требует достаточной гибкости, чтобы ещё в детстве можно было закодировать в самосознании человека культурные различия. Это позволяет каждому ребёнку узнать свою группу и стать её полноправным членом. Ребёнку предстоит научиться ориентироваться не только в физическом, но и в социальном мире, разбираясь в невидимых и невысказанных целях и намерениях других людей. Каждый из нас в детстве должен освоить искусство чтения мыслей.

Нам также нужно развить и отточить навыки, которые позволят в будущем «читать» окружающих и делать выводы о том, что они думают и, самое главное, что они думают о нас. Везде, где возможно, мы будем рассматривать данные сравнительных исследований, вскрывающих сходства и различия между нами и нашими ближайшими биологическими родичами — высшими приматами. И, разумеется, мы будем много говорить о детях. Данные психологии развития, отражающие взаимодействие между устройством мозга и формированием социального поведения, — ключ к пониманию происхождения и работы механизмов, которые связывают и удерживают нас вместе.

Такой анализ мог бы опираться исключительно на затраты и выгоды социального поведения, но тогда мы упустили бы тот немаловажный факт, что человек — эмоциональное животное и обладает чувствами. Недостаточно читать других и подстраиваться под них в некоем скоординированном танце, чтобы достигать оптимальных целей. Существует ещё настоятельная необходимость контактировать с другими посредством положительных и отрицательных эмоций, которые, в сущности, и подталкивают нас к социальному поведению. Такой подход позволит нам лучше понять, почему люди иногда ведут себя так, на первый взгляд, иррационально и слишком много внимания обращают на то, что о них думают.

Один из самых противоречивых вопросов, затронутых в книге, относится к тому, в какой степени среда в раннем детстве может сформировать личность и даже передать отпрыскам некоторые приобретённые черты родителей. Большинству последователей Дарвина и адептов теории естественного отбора, согласно которой только природная среда способна отбирать гены, обеспечивающие наилучшую адаптацию, эта идея представляется еретической. Тем не менее мы рассмотрим свидетельства того, что социальная среда в раннем возрасте оставляет явный отпечаток, определяя наш темперамент через так называемые эпигенетические процессы — механизмы, которые изменяют экспрессию генов, что может оказать влияние и на наших детей.

Каждому ребёнку в какой-то момент говорили, что он должен «вести себя как следует», а когда этого не происходило — что он «плохо себя ведёт». Ругая детей за плохое поведение, родители на самом деле хотят объяснить, что те должны научиться контролировать свои мысли и действия, которые вступают в противоречие с интересами или ожиданиями других людей. Самоконтроль — свойство развивающихся фронтальных долей мозга, играющее центральную роль в нашей способности взаимодействовать с окружающими. Без самоконтроля мы не могли бы ничего координировать и ни о чем договариваться, ведь для этого нужно подавлять в себе желания и импульсы, способные помешать социальному взаимодействию. Способность к самоконтролю жизненно важна, когда речь идёт о принятии в общество, без неё нас, скорее всего, отвергнут — и назовут асоциальными элементами, поскольку мы будем постоянно вступать в противоречие с моральными и юридическими кодексами, прочно скрепляющими наше общество.

Опасность быть отвергнутым — оборотная сторона преимуществ жизни в группе и жутких последствий изгнания из этой группы. Остракизм и одиночество не только болезненно воспринимаются мозгом, но и становятся причиной настоящих болезней, как психологических, так и физических. Отвержение может заставить человека вести себя деструктивно по отношению не только к себе, но и к другим. Может быть, сегодня мы лучше связаны друг с другом через социальные сети и Интернет, но, с другой стороны, в этой цифровой деревне гораздо проще оказаться в изоляции.

Учитывая, какие обширные и разные территории охватывает эта книга — здесь и эволюция человека, и рост мозга, и развитие ребёнка, а также генетика, нейробиология и социальная психология, — любая попытка обобщения по определению будет смелой, но это достойная цель. Осознав, насколько сильно окружающие нас люди влияют на то, кто мы есть и как себя ведём, мы сможем приблизиться к пониманию того, что делает нас людьми.

Глава 1. Ориентируемся в социальном ландшафте

Глава 1. Ориентируемся в социальном ландшафте

«Зачем нужен мозг?» На первый взгляд, глупый вопрос. Ответ очевиден. «Мозг нужен, чтобы жить», — очевидный же ответ на него, и это правда. Без мозга вы были бы мертвы. Если у кого-то «умер мозг», у него пропадают и признаки жизни (дыхание и сердцебиение) — функции, которые автоматически управляются структурами, расположенными в глубине мозга. Однако поддержание жизни — не только не единственная функция, но и не сфера единоличной ответственности мозга. Чтобы жить, вам необходимы и многие другие органы. Кроме того, существует множество безмозглых (в буквальном смысле) живых организмов, например бактерии, растения и грибы.

Если взглянуть на нашу планету поближе и внимательно рассмотреть все различные формы жизни на ней, то очень скоро станет ясно, что первоначально живые существа обзавелись в процессе эволюции мозгом ради движения, а не по какой-то другой причине. Формам жизни, которые не двигаются самостоятельно — стоят на месте, перемещаются с ветром или с океанскими течениями или даже переносятся на телах других животных или внутри них, — мозг не нужен. Более того, некоторые из них когда-то имели мозг, но позже отказались от него.

Лучшим примером такого существа может служить асцидия. В начале жизни юная асцидия — существо, похожее на головастика, — свободно плавает в океане в поисках подходящего камня, к которому можно было бы прикрепиться. У неё есть рудиментарный мозг для координации движений и даже примитивное светочувствительное пятнышко, чтобы «видеть», однако стоит ей прочно осесть на камне, как необходимость в этих сложных приспособлениях исчезает; не нужно больше никуда плыть, не нужно искать себе дом, поэтому асцидия избавляется от мозга. Зачем сохранять мозг, если он больше не нужен, — ведь пользование им обходится очень дорого?

По одной из версий, главной причиной эволюционного развития мозга была необходимость ориентироваться в окружающем мире — определять, где ты в настоящий момент находишься, помнить, где уже побывал, и решать, куда направиться далее. Мозг интерпретирует мир как энергетические паттерны, воздействующие на органы чувств; те, в свою очередь, генерируют сигналы, которые поступают в мозг, там анализируются и закладываются на хранение. По мере накопления опыта эти паттерны усваиваются, и мозг учится реагировать на раздражители более корректно, готовя себя к будущим встречам. Поднимаясь по древу жизни к животным — обладателям все более сложного мозга, мы обнаруживаем, что у них имеется значительно более обширная библиотека паттернов, что обеспечивает системе большую гибкость. У таких животных больше навыков и знаний; у них не столь ограничен выбор возможных действий, им проще справляться с потенциальными проблемами. Организмы же, лишённые способности действовать, совершенно беззащитны перед средой. Они — лёгкая добыча для любого хищника, они не в состоянии добывать себе пищу и уязвимы перед стихией. Некоторые существа так и проживают свою жизнь — пищей для других, но многие развили себе мозг, чтобы отвечать миру той же монетой или хотя бы иметь возможность убежать, если угроза станет слишком серьёзной.

С другой стороны, человеческий мозг служит не только для решения практических проблем вроде поиска пищи или избегания опасности; кроме того, это мозг, тонко настроенный на взаимодействие с мозгами других людей. Он позволяет человеку искать себе подобных и формировать с ними социальные отношения. Многие из его специализированных операций обусловлены сложностями социальной сферы, в которой мы живем. Нам нужен мозг, «заточенный» на взаимодействие с самыми разными людьми: родными, друзьями, коллегами или случайными незнакомцами, — с которыми мы встречаемся в обычных бытовых ситуациях.

Наши предки в далёком прошлом сталкивались со случайными людьми лишь изредка, но мы в современном мире должны быть настоящими экспертами по общению. При каждой такой встрече нам нужно понять, кто этот человек, что он думает, что ему надо и как с ним сотрудничать — или не сотрудничать. Чтобы понимать других людей, нам приходится «читать» их. Эти социальные навыки многим из нас кажутся тривиальными, но именно для их реализации мозг выполняет самые сложные свои вычисления, буквально на пределе возможностей. Некоторым эти навыки вообще не даются (вспомним людей, страдающих аутизмом). Иногда их теряют в результате травмы или болезни мозга. Может быть, первоначально человеческий мозг эволюционировал, чтобы обеспечить своему носителю жизнь в потенциально опасном мире хищников, плохой погоды и ограниченных запасов пищи, но сегодня мы используем его для ориентирования в другом, столь же непредсказуемом социальном ландшафте. Человеческий мозг позволяет каждому из нас изучать других людей и учиться у них — то есть одомашниваться.

Наш мозг снабжён всеми ментальными средствами, необходимыми для совместной жизни, рождения и воспитания детей и передачи по эстафете информации о том, как стать уважаемым членом общества. Многие животные живут группами, но только человек обладает мозгом, который позволяет ему передавать знания из поколения в поколение способом, не имеющим аналогов в царстве животных. Мы можем усвоить правила поведения, необходимого, чтобы быть принятым группой. Мы можем принять моральный кодекс и определить, что такое хорошо и что такое плохо. Мы воспитываем своих детей не только для того, чтобы они дожили до половой зрелости и оставили потомство, но и для того, чтобы они могли воспользоваться коллективной мудростью предков, переданной нам в виде культуры.

Некоторые учёные считают, что наша человеческая культура — явление не уникальное. Приматолог Франс де Вааль утверждает, что другие животные тоже обладают культурой, поскольку могут учиться у других и умеют передавать свои знания следующему поколению. Среди знаменитых примеров наличия культуры у животных — африканские шимпанзе, научившиеся колоть орехи, и японские макаки, отмывающие от песка сладкие бататы, полученные от исследователей. В том и другом случае молодняк научился копировать действия старших. Совсем недавно три соседние стаи шимпанзе, живущие в одном и том же заповеднике Кот д’Ивуара, продемонстрировали уверенное применение инструментов для колки прочных орехов кула. В начале сезона, когда скорлупа орехов очень прочна, все пользуются каменными «молотками»; позже, когда орехи становятся мягче и податливее, одна из групп переходит на использование деревянных «молотков» или деревьев в качестве «наковален». Третья группа совершает этот переход быстрее. Все эти варианты поведения можно объяснить только обучением, поскольку каждой группе потенциально доступны все «орудия».

Спорить здесь, в общем-то, не о чем, животные определённо пользуются орудиями труда, но такая имитация — совсем не то же самое, что культурное наследование, которое имеет место, когда мы учим своих детей. Нет серьёзных свидетельств того, что культурное обучение у животных привело к возникновению каких-то технологий, которые от поколения к поколению улучшаются, модифицируются и развиваются. Мы вернёмся к этому вопросу позже, когда будем изучать, как человеческие дети не только копируют действия взрослых с орудиями при решении задачи, но и тщательно подражают ритуалам, не имеющим объективной цели; у животных ничего подобного не замечено.

Споры о наличии культуры у животных не имеют смысла, и нас скорее интересует, что может рассказать нам исследование о различиях между животными и людьми. Обратившись к социальным механизмам, которые большинство из нас воспринимают как нечто само собой разумеющееся, настолько естественными и непринуждёнными они кажутся, мы посмотрим, как наш мозг одомашнился в процессе эволюции; при этом мы сосредоточимся на детстве, поскольку именно в этот период закладывается фундамент одомашнивания. Но сначала нам следует рассмотреть некоторые базовые процессы, сформировавшие человеческий мозг таким, какой он есть, и обеспечившие ему способность к социализации.

Эволюция в двух словах

Эволюция в двух словах

Эволюция в двух словах

Единственный разумный ответ на вопрос, откуда взялся наш мозг, состоит в том, что произошло это путем эволюции при помощи естественного отбора, как описал еще в XIX в. Чарльз Дарвин. Вслед за Дарвином большинство ученых сегодня считает, что жизнь зародилась миллиарды лет назад, когда простые химические соединения в первичном бульоне каким-то образом (мы пока не знаем в точности каким) выработали у себя способность к воспроизводству. Эти первые репликаторы, из которых со временем развились более сложные структуры, и стали предшественниками жизни. Через какое-то время кластеры этих структур собрались вместе и эволюционировали в древние формы жизни — бактерии и по сей день существующие рядом с нами.

Куда ни посмотри — от океанских глубин до высочайших гор, от промерзшей тундры до раскаленной пустыни, — даже в кислотных вулканических озерах, в которых большинство животных быстро лишились бы шкуры, можно обнаружить бактерии, сумевшие приспособиться к самым экстремальным условиям, какие только можно найти на нашей планете. На протяжении всей эволюции формы жизни менялись и развивались, получая возможность выживать в самых разных условиях. Но зачем эволюционировать?

Ответ заключается в том, что эволюции не нужны причины; она просто происходит. Организмы развиваются, приспосабливаясь к тем аспектам окружающей среды, которые представляют опасность для жизни или, что еще важнее, для продолжения рода. Когда живые организмы воспроизводят себя, их отпрыски несут копии родительских генов. Гены — это химические молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК); они располагаются внутри каждой живой клетки и несут закодированную информацию о том, как строить тело. Биолог Ричард Докинз в известной книге[2] сравнил тело с простым средством передвижения для генов. С течением времени в генах спонтанно возникают мутации, в результате чего тела получаются немного разными и в репертуаре адаптационных возможностей возникают вариации. При некоторых вариациях потомство оказывается лучше приспособленным к меняющимся условиям среды. Выживший отпрыск оставляет после себя потомство, которое наследует оказавшиеся успешными характеристики; таким образом адаптация закрепляется в генетическом коде и передается будущим поколениям.

Благодаря безжалостной отбраковке наименее приспособленных особей, которую диктовал естественный отбор, древо жизни со временем разветвилось на множество побегов — расходящихся видов, число которых постоянно росло; все они постепенно эволюционировали, нарабатывая адаптационные механизмы и повышая тем самым шансы на продолжение рода. Непрерывный процесс отсева породил разнообразие сложных форм жизни, заполняющих сегодня различные экологические ниши нашей планеты — даже самые безжалостные по условиям.

Возможно, способность целенаправленно передвигать свое тело в пространстве и была первоначальной причиной появления мозга, но человек, очевидно, сложнее асцидии.

Сложность наводит на мысль о цели и задачах, тогда как эволюция — слепой процесс, движимый автоматической селекцией, то есть выбором лучших вариантов из всех, спонтанно возникающих в процессе копирования. Именно поэтому Докинз называет эволюцию «слепым часовщиком». Степень сложности, с которой устроено каждое конкретное животное, как правило, достаточна для решения проблем, с которыми ему приходится сталкиваться. Однако окружающая среда непрерывно меняется, и, чтобы не вымереть — а именно эта судьба, если разобраться, постигла большинство животных Земли, — им необходимо продолжать развиваться. По некоторым оценкам, из всех видов, существовавших на Земле с момента возникновения на ней жизни (около 3 млрд лет назад), сегодня сохранился примерно один из тысячи, или всего лишь 0,1 %.

Можно спорить о конкретных подробностях и датах этой краткой истории эволюции, но с точки зрения науки происхождение видов путем естественного отбора — единственное возможное объяснение разнообразия и сложности жизни на Земле. Нравится нам это или нет, но мы связаны родственными узами со всеми остальными формами жизни — включая и обладателей мозга, и безмозглых. Однако человеческий мозг позволяет нам, как никакому другому животному на планете, обходить законы естественного отбора путем изменения окружающей среды. Эта манипуляция — продукт в основном одомашнивания человека как вида.

Цена большого мозга

Цена большого мозга

Цена большого мозга

Если подумать о том, что человек способен выжить во враждебных условиях открытого космоса, где присутствует смертельное излучение, но нет атмосферы, становится ясно, что мы обладаем значительным адаптивным потенциалом. Когда наши далекие предки-гоминиды только появились на планете (4–5 млн лет назад), в окружающей среде происходили стремительные перемены, поэтому для того, чтобы справиться со сложными ситуациями, требовалась немалая гибкость мозга. Наш мозг способен находить решения, позволяющие преодолеть физические ограничения наших тел; мы научились жить под водой, летать по небу, выходить в открытый космос и даже прыгать по поверхности другой планеты, не имеющей пригодной для жизни атмосферы. Однако вычислительная мощность, необходимая для решения сложных задач, дорого нам обходится.

Мозг современного взрослого человека составляет всего лишь 1/50 от полной массы тела, но потребляет до 1/5 всей его энергии. Эксплуатационные затраты на мозг в пересчете на единицу массы в восемь-десять раз выше, чем затраты на мышцы; и примерно 3/4 всей этой энергии тратится на работу специализированных клеток мозга, которые обеспечивают связи в сложнейших сетях, генерируя наши мысли и определяя поведение. Речь идет о нейронах, которые мы опишем подробнее в следующей главе. Отдельный нейрон, посылающий сигнал, потребляет столько же энергии, сколько «съедает» клетка икроножной мышцы бегуна во время марафона. Конечно, в целом во время бега мы потребляем больше энергии, но мы же не можем бегать непрерывно — а мозг не выключается никогда. Причем, несмотря на метаболическую жадность мозга, он все равно превосходит любой персональный компьютер как по сложности доступных вычислений, так и по их эффективности. Может, мы и построили вычислительную машину, способную обыграть любого чемпиона по шахматам, но нам пока далеко до разработки компьютера, который способен был бы распознать и выбрать любую из шахматных фигурок с такой же легкостью, с какой это делает обычный трехлетний ребенок. В некоторых умениях, которые представляются нам естественными, задействованы обманчиво сложные вычисления и механизмы, устройство которых на данный момент ставит наших инженеров в тупик.

Каждый вид животных на планете вырастил себе эффективно использующий энергию мозг, пригодный для решения задач в той конкретной нише окружающей среды, которую занимает данное животное. Мы, люди, развили у себя особенно крупный (по отношению к размерам нашего тела) мозг, но у нас далеко не самый крупный мозг на планете. За этим лучше обратиться к слонам. Собственно, у нас даже не самое большое отношение размеров мозга к размерам тела. У рыбы-слона (и вправду похожей на морского слоника) это отношение много больше, чем у человека. Тем не менее, несмотря на недавнее уменьшение в размерах, человеческий мозг по-прежнему в пять-семь раз крупнее, чем можно было бы ожидать для млекопитающего наших габаритов. Но почему у человека такой большой мозг? В конце концов, он не только метаболически дорог в эксплуатации, но и представляет собой значительный риск для здоровья женщины. Достаточно прогуляться по любому викторианскому кладбищу и посмотреть на количество матерей, умерших при родах в результате кровотечения или инфекции, чтобы понять, что деторождение может быть весьма опасным делом. У младенца с большим мозгом и голова большая, потому родить его сложнее. Надо сказать, что эта проблема приобрела особенно острый характер в ходе эволюции нашего вида в тот момент, когда мы начали передвигаться на двух ногах. Когда мы перешли к прямохождению и стали высоко держать головы, опасность деторождения увеличилась, но, как ни странно, эта самая опасность, возможно, привела к значительным изменениям в нашем отношении друг к другу: мы стали намного заботливее. Не исключено, что она внесла свою лепту в начало одомашнивания человека как вида.

Детеныши большинства млекопитающих встают на ноги и начинают бегать вскоре после рождения, но человеческие дети требуют постоянной заботы и внимания взрослых в течение по крайней мере пары первых лет. Мозг новорожденного тоже еще должен значительно вырасти. При рождении наш мозг вдвое больше, чем мозг шимпанзе, если учесть габариты матери, но при этом размер мозга по-прежнему составляет всего 25–30 % от размеров мозга взрослого человека; большая часть этой разницы компенсируется в течение первого года жизни. Большой растущий мозг и незрелость новорожденного дали некоторым антропологам основание утверждать, что человек рождается слишком рано. По оценкам, вместо стандартных девяти месяцев человеческий зародыш должен был бы провести в утробе матери от восемнадцати до двадцати одного месяца, чтобы родиться на той же стадии зрелости мозга и поведения, что новорожденный шимпанзе. Почему человек покидает чрево так рано?

Мы не можем изучить мозг наших древних предков непосредственно, поскольку мягкие ткани мозга в земле быстро разрушаются; с другой стороны, кости черепа окаменевают, и можно оценить, какого размера мозг они когда-то вмещали. Один из первых наших предков в эволюционной ветви гоминидов появился на планете около 4 млн лет назад. Australopitecus, или «южная человекообразная обезьяна», сильно отличался от всех остальных видов человекообразных обезьян, поскольку способен был ходить прямо, на двух ногах. Мы знаем это благодаря костной структуре их окаменевших скелетов и анализу отпечатков, оставленных этими существами в мягкой глине. Самые знаменитые окаменевшие останки австралопитека получили ласковое имя Люси в честь песни «Битлз» «Люси в небе с алмазами», которую передавали по радио в тот момент, когда кости были обнаружены в Эфиопии в 1974 г. В момент смерти Люси была молодой женщиной, но ростом с современного трех- или четырехлетнего ребенка, а мозг имела как у современного новорожденного. У нее были длинные руки и загнутые пальцы, так что она, вероятно, как раз переходила от жизни на деревьях к жизни на земле. Одной из причин того, что Люси спустилась с деревьев, было изменение климата, из-за которого в Африке стало меньше джунглей и больше травянистых саванн. В саванне вы более уязвимы для хищников, да и двигаться по плоской земле легче и быстрее на двух ногах, чем на четырех, как это делают остальные приматы.

Большинству из нас кажется, что ходить на двух ногах естественно, но на самом деле это очень сложный процесс. Если хотите убедиться в этом, поговорите с любым инженером, который пробовал построить ходячего робота. В фантастических книгах и фильмах мы часто встречаем двуногих роботов, но в реальности такой способ передвижения чрезвычайно сложен и требует хитрого программирования, а также очень ровной поверхности. Дело в том, что две ноги — это всего две точки соприкосновения с землей, а это очень нестабильное положение. Попробуйте поставить рядом два карандаша, уперев их друг в друга, и вы получите некоторое представление о том, насколько это сложно. Даже большие ступни не слишком облегчают задачу. Добавьте к этому проблему координации переноса центра тяжести, необходимого, чтобы поднять одну ногу и шагнуть, а затем перенести вес обратно на нее. И так каждый раз. Неудивительно, что ходьба рассматривается как форма контролируемого непрерывного падения вперед.

Ходьба и бег — два варианта приспособления к меняющейся среде плоских травянистых равнин, но они тоже имеют свою цену. Во-первых, даже подвижный первый гоминид никак не мог обогнать саблезубого тигра или медведя; он мог только взять хищника умом, перехитрить зверя, который намного крупнее, сильнее и быстрее него. Гоминидам пришлось развить у себя мозг, не только способный координировать прямохождение, но и достаточно стратегически мыслящий, чтобы избежать опасности. Во-вторых, когда наши предки-женщины начали ходить прямо, их анатомия изменилась. Для эффективного передвижения на двух ногах расстояние между бедрами должно находиться в определенных пределах; в противном случае мы ковыляли бы как утки, а это не лучший способ догонять добычу или убегать от хищника. Так что наши предки испытывали адаптивное давление, не позволявшее их бедрам стать слишком широкими, — а это, в свою очередь, означало, что тазовая полость, то есть пространство между бедрами, не могло увеличиваться. Тазовая полость определяет размеры родового канала — а значит, и размеры головы младенца, которого может родить мать.

До 2 млн лет назад относительный размер мозга наших предков-гоминидов был приблизительно таким же, как сегодня у высших приматов. Однако в ходе эволюции произошло нечто, изменившее направление развития мозга, и он существенно увеличился. Размер мозга у человека стал в 3–4 раза больше, чем был у предков-приматов. Голова начала увеличиваться в размерах, чтобы вместить увеличивающийся мозг, и это заставило матерей-гоминидов рожать детенышей прежде, чем их головы становились слишком крупными. Однако для наших ближайших родичей среди животных — шимпанзе — это не проблема. Если говорить о движении, то шимпанзе в естественной обстановке не ходят вертикально, и потому у них не сформировался узкий таз. Их родовые каналы достаточно велики, чтобы относительно легко рожать маленьких шимпанзе; именно поэтому, кстати говоря, шимпанзе, пытаясь идти вертикально, переваливаются с ноги на ногу. Они обычно рожают самостоятельно, меньше чем за 30 минут, тогда как у человека роды занимают значительно больше времени, и чаще всего роженице требуется посторонняя помощь.

Проблема рождения узкобедрыми матерями младенцев с большим мозгом известна как «акушерская дилемма»; до недавнего времени именно ею объясняли тот факт, что человеческие дети рождаются намного раньше, чем детеныши других приматов. Однако антрополог Холли Дансворт из Университета Род-Айленда считает, что у раннего рождения человеческих детей есть еще одна причина: если бы их вынашивали дольше, матерям пришлось бы голодать. Беременность чрезвычайно требовательна к матери в отношении энергии, необходимой для поддержки как ее самой, так и быстро растущего зародыша. У приматов и других млекопитающих существует жесткое соотношение между размером новорожденного по отношению к размеру матери; именно это соотношение указывает на то, что срок беременности у вида соответствует тому моменту, когда энергетические требования зародыша начинают превышать объем, который мать может предоставить ему без вреда для себя. Чем крупнее зародыш, тем больше энергии он требует. Дансворт утверждает, что размер тазовой полости — не единственная проблема. По ее мнению, раннее рождение ребенка объясняется тем, что только так можно прокормить младенца и не уморить при этом голодом мать.

Неоспоримо одно: роды у людей проходят нелегко. Одна из самых загадочных гипотез относительно эволюции человека и его растущего мозга состоит в том, что трудности и опасности деторождения, возможно, привели к изобретению родовспоможения и в конечном итоге внесли вклад в постепенное одомашнивание человека. Женщина при родах нуждается в помощи, а это значит, что появление повивальных бабок как категории, возможно, способствовало общественному развитию нашего вида. Ни у одного другого вида нет помощи роженице со стороны других особей, и не исключено, что эта уникальная особенность, появившаяся в нашей истории довольно рано, подтолкнула наш вид к более серьезным способам просоциального взаимодействия. Другие приматы рожают относительно быстро и совершенно самостоятельно в зарослях деревьев или кустов. Конечно, человеческие женщины тоже способны родить в одиночестве, некоторые так и делают, но это не норма, особенно для первородящих матерей, у которых, как правило, родовой акт продолжается дольше и бывает более болезненным. Помощь при родах — часть нашего одомашнивания. Присутствие остальных членов группы рядом с роженицей помогало, вероятно, защитить ее и малыша от хищников и снизить напряженность ситуации — ведь ободрение иногда не менее важно, чем физическая помощь в родах.

Вполне возможно, что родовспоможение стало именно тем первым вариантом поведения, который способствовал возникновению подходящих условий для проявлений сочувствия, альтруизма, доверия и других социальных взаимодействий, которым суждено было стать поведенческой базой нашего культурного одомашнивания. Даже если помощь роженице-матери ограничивалась всего лишь присутствием и иногда попыткой запутать, отвлечь или отогнать случайного хищника, такие варианты поведения вполне могли стать фундаментом для взаимно обязывающих отношений с другими членами группы. Более того, стресс и облегчение, связанные с потенциально опасным процессом деторождения, могли породить эмоции, способствующие появлению мотиваций, формирующих поведение. Те, кто нуждался в помощи, и те, кто ее оказывал, могли передать соответствующие качества своим потомкам, повышая таким образом вероятность того, что кооперативное поведение станет для вида социальной нормой.

Так же точно, как домашняя собака, столкнувшись с проблемой, ищет помощи, наши ранние предки начали обращаться за подмогой друг к другу. Роль деторождения как совместного эмоционального переживания в эволюции социального поведения может показаться весьма спорной, но для всякого, кто в первый раз присутствует при рождении ребенка, впечатление оказывается неожиданно сильным и удивительно эмоциональным; нередко человек не может совладать с собой. Такая реакция позволяет предположить, что это событие запускает поведенческие механизмы, лежащие глубоко в истории нашего вида и связанные с обычаем помогать другим.

Размер мозга и поведение

Размер мозга и поведение

Размер мозга и поведение

Рассматривая проблемы, порождаемые, судя по всему, необходимостью рожать малышей с большим мозгом, мы оставили в стороне вопрос о том, почему наши предки около 2 млн лет назад развили у себя значительно более крупный, чем у остальных, мозг. Один из вариантов ответа на этот вопрос — мы с него начали — состоит в том, что крупный мозг позволяет животным свободно двигаться и запоминать те места, где они уже побывали. Если взглянуть на животное царство внимательнее, можно заметить, что размеры мозга связаны с режимом питания. У приматов, которые едят в основном фрукты и орехи, мозг крупнее, чем у тех, кто ест только листья. Листья всегда есть в предсказуемых местах, и искать их особенно не нужно. Приматы, питающиеся в основном листьями, должны съедать гораздо больше этой не слишком калорийной пищи, которую еще придется расщеплять в желудке при помощи ферментов. Именно поэтому у приматов-листоедов гораздо длиннее кишечник — ведь в нем проходит ферментация жесткой пищи. Этим объясняется также, почему эти животные целыми днями сидят на одном месте, едят и переваривают пищу.

С другой стороны, фрукты и орехи более питательны, но их меньше, и потому их труднее найти; они сезонны и непредсказуемы. Тот факт, что наши предки спустились с деревьев и научились ходить на двух ногах, означал, что далекие путешествия в поисках пищи стали у них типичным вариантом поведения. Без крупного мозга теперь трудно было бы отыскать ценные питательные виды пищи, необходимые, в свою очередь, для поддержания работы крупного мозга.

Именно поэтому приматам — любителям фруктов приходится преодолевать гораздо большие расстояния, чтобы удовлетворить свои пищевые потребности. Кроме того, кишечник у них меньше, а мозг, соответственно, больше, чем у листоедов. Ареал обитания у них шире и требует более серьезных навыков ориентирования, так что в целом они более активны. Возьмите, к примеру, паукообразную обезьяну и обезьяну-ревуна — два близкородственных вида, обитающих в тропических дождевых лесах Южной Америки. Рацион паукообразных обезьян на 90 % состоит из фруктов и орехов, тогда как обезьяны-ревуны питаются в основном листвой лесного полога. Разница в рационе и необходимость рыскать в поисках еды объясняют, скорее всего, тот факт, что мозг паукообразной обезьяны примерно вдвое крупнее мозга ревуна; уровень способностей к решению задач у нее тоже пропорционально выше.

Но наши далекие предки не просто бродили в поисках орехов и ягод — они уже начинали перерабатывать растительное сырье и туши зверей при помощи примитивных каменных орудий. Животные с большим мозгом лучше пользуются орудиями, а человек — и вовсе эксперт, намного превосходящий в этом отношении всех прочих животных. Даже изготовление самых ранних примитивных каменных орудий требовало особых навыков, доступных исключительно человеку. Анатомия человеческой руки и мыслительные механизмы, отвечающие за ловкость и мелкую моторику, позволили нашим предкам зажать в руке кремневую гальку и оббить ее другим камнем — искусство, которого до сих пор не наблюдалось у других приматов. Кроме того, животные обычно сооружают инструменты из того, что найдется рядом, и очень скоро бросают их, тогда как наши предки ценили собственноручно изготовленные приспособления и носили их с собой для дальнейшего использования. Развитие технологий, не имеющих себе равных в царстве животных, требовало определенного уровня знаний, опыта и разумного планирования. Единственное достойное упоминания исключение — морская выдра калан, которая, как утверждают, носит в своем кармане (образованном складкой шкуры под лапой) камень и разбивает с его помощью раковины!

Способность человека пользоваться орудиями уникальна, но существенное увеличение размеров мозга произошло между 2 и 1,5 млн лет назад, а древнейшие каменные орудия датируются временем между 3 и 2 млн лет назад, то есть они были изготовлены раньше, чем увеличился мозг гоминидов. После увеличения мозга наблюдалось существенное развитие и усложнение орудий, но само их изобретение и начало использования, похоже, не связаны с серьезным ростом размеров мозга.

Вообще для объяснения нужды в наличии большого мозга требуется дополнительное объяснение, помимо того, в котором динамика размера мозга связывается с изменением схем поиска пищи и охоты. Древние люди не только добывали пищу, но и всё больше охотились; это значит, что им приходилось, во-первых, уходить все дальше от жилья и, во-вторых, сотрудничать. Охотникам необходимо было понимать друг друга и действовать согласованно, чтобы добиться общих целей. Люди вынуждены были ориентироваться в социальном ландшафте не меньше, чем в физическом, и в их социальном окружении очень скоро стало тесно.

Одно большое фамильное древо

Одно большое фамильное древо

Одно большое фамильное древо

Судя по окаменелостям, современный человек — последний уцелевший вид из целой ветви эволюционного древа рода высших приматов Homo. Род Homo появился в плейстоцене — периоде, начавшемся около 2,5 млн лет назад. Недавние открытия в Кении показывают, что это было густонаселенное время, когда одновременно существовало множество видов гоминид. Среди других, более поздних членов этой эволюционной ветви — Homo habilis, Homo erectus, Homo heidelbergensis, Homo neanderthalensis и Homo floresiensis, которого иногда называют «хоббит» за небольшой рост и мелкое телосложение. Все они вымерли, причем последним исчез Homo floresiensis;возможно, он ходил по земле еще 12–15 тыс. лет назад. Сами мы — Homo sapiens (человек разумный), впервые появившийся в Африке около 200 тыс. лет назад.

Помимо свидетельств, основанных на находках окаменелых останков, ученые используют для реконструкции прошлого анализ генома человека. Они исследуют ДНК человека и ищут в ней общие последовательности, по которым можно судить о родственных связях. Статистические методы помогают определить, как долго формировались те или иные отклонения от общих последовательностей, — и тем самым восстановить ход эволюции наших предков. Особенно полезным для ученых оказалась ДНК особого типа, существующая в клетке вне ядра, — так называемая митохондриальная ДНК (мтДНК). Дело в том, что именно с ее помощью можно проследить историю нашего вида и его расселения по земному шару. МтДНК передается по женской линии, через яйцеклетку, и мутирует с частотой, отличной от частоты мутаций ядерной ДНК. Разница в частоте мутаций позволяет ученым проследить различные наследственные линии в далекие доисторические времена. В 1987 г. были опубликованы результаты анализа мтДНК, свидетельствующие о том, что примерно 200 тыс. лет назад в Африке жила общая праматерь всех современных людей. Поскольку все это основано на данных женской мтДНК, унаследованной от нее тысячами внуков, эта гипотетическая общая праматерь получила название «митохондриальная Ева». Совсем недавно ученым удалось получить ДНК Homo neanderthalensis и определить, что мы связаны с этим вымершим подвидом родственными узами, одновременно предав гласности по крайней мере один доисторический скандал.

Давно известно, что примерно 40 тыс. лет назад Homo sapiens и Homo neanderthalensis жили рядом в одних и тех же районах Европы. Время шло, и в какой-то момент мы остались последними представителями рода. Более древние неандертальцы, появившиеся на сцене 700 тыс. лет назад, в Европе исчезли, и считалось, что их победили в конкурентной борьбе или просто перебили пришедшие из Африки Homo sapiens. Однако сейчас получается, что имело место некоторое «плейстоценовое надувательство», как охарактеризовал происходящее палеоантрополог Иэн Таттерсол, говоря о генетических свидетельствах перекрестного скрещивания. Судя по проведенному в 2011 г. анализу, у миллиардов людей вне Африки в геноме присутствует около 2,5 % неандертальской ДНК. Разумеется, мы не можем знать, был ли то результат насилия или добровольного партнерства, но наш биологический вид в этом свете выглядит уже совсем иначе.

Homo psychologicus — гипотеза социального мозга

Homo psychologicus  — гипотеза социального мозга

Homo psychologicus — гипотеза социального мозга

Робин Данбар, специалист по эволюционной психологии из Оксфордского университета, утверждает, что человек развил у себя крупный мозг, чтобы иметь возможность жить большими социальными группами. Хотя в последние 20 тыс. лет из-за одомашнивания человека его мозг уменьшился в размерах, вначале, на протяжении гораздо более длительного периода эволюции гоминидов — в течение примерно 2,5 млн лет, он должен был сильно вырасти, чтобы люди могли объединяться в большие племена. Эта идея, известная как гипотеза социального мозга, утверждает, что коммунальная жизнь требует развития крупного мозга, который позволил бы ориентироваться в социальном ландшафте; проблема в том, что не все животные, живущие большими группами, могут похвастать действительно объемным мозгом. Если бы это было так, то можно было бы ожидать, что чемпионами по размеру мозга окажутся антилопы гну, мигрирующие огромными стадами по равнинам Африки. Антилопы образуют большие стада, но они не организованы и не управляются сложными социальными отношениями. Так что простая жизнь в большой группе не позволяет адекватно объяснить увеличение размеров мозга. Скорее, следует, наверное, посмотреть на природу социальных взаимоотношений животных, живущих группами; тогда, может быть, нам удастся понять, почему большой мозг говорит о хорошо развитой социальной адаптации.

Антрополог из Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе Джоан Силк изучила социальную организацию различных видов человекообразных и обычных обезьян и считает, что принципиально важным для жизни в социальных группах является способность распознавать отношения между другими членами группы, или так называемое «стороннее знание» — что-то вроде «он знает, что она знает» и тому подобное. Услышав жалобный крик маленькой обезьянки, дикая зеленая мартышка, спрятавшись в кустах, несколько раз переведет взгляд с матери на младенца и обратно, что показывает, что мартышки понимают отношения мать — младенец. У шимпанзе самцы образуют строгую иерархию, свидетельствующую, что многочисленное потомство считается преимуществом. Группы у шимпанзе основаны на альянсах, которые образуют претенденты на трон и их сторонники, завербованные через социальные взаимоотношения примерно так же, как школьные лидеры вербуют себе сторонников с целью первенствовать на территории школы. Захватив лидерство, новый босс, или альфа-самец, может выбирать себе любых самок, но будет при этом терпимо относиться к попыткам спаривания с ними со стороны тех, кто помогал ему воцариться.

Если сегодняшние приматы применяют свои социальные навыки в борьбе за власть, то и ранние гоминиды, вероятно, делали то же самое. В поддержку гипотезы социального мозга Данбар проанализировал относительный размер мозга множества различных животных и обнаружил, что чем крупнее у животного мозг по отношению к размерам тела, тем более крупными структурированными группами оно живет и тем более значительными социальными навыками обладает. Приматы в этих группах располагают большим репертуаром звуковых сигналов, что позволяет им обмениваться более сложной информацией, — а это тоже требует крупного мозга.

Связь между размером мозга и социальным поведением обнаруживается всюду в животном мире. Это верно не только для сухопутных животных, таких как слоны, но и для морских млекопитающих, таких как дельфины и киты. Верно это и в мире птиц. В качестве примера можно привести семейство Corvidae, куда входят вороны, сойки и сороки. Мозг каледонского ворона больше, чем мозг крупной курицы, и неудивительно при этом, что вороны к тому же значительно умнее. Более того, в решении задач (которые подходят как для птиц, так и для обезьян) каледонский ворон превосходит многих приматов, чем заслужил себе прозвище «обезьяна в перьях».

Долгое детство — еще одна черта социальных животных, готовых тратить свое время на воспитание молодняка. Цыпленок независим через четыре месяца после рождения и достигает зрелости через шесть, тогда как каледонские воронята и в двухлетнем возрасте птенцы и требуют от родителей постоянной заботы и пищи. Вот почему врановые образуют семьи на всю жизнь; это эволюционная стратегия разделения ответственности за воспитание отпрысков, которые так долго взрослеют. Крупный мозг может дать подобным животным большую гибкость в решении проблем, но взамен они должны долгое время заботиться о своих требовательных детях.

Культурный взрыв

Культурный взрыв

Культурный взрыв

Когда около 200 тыс. лет назад наш вид в Африке вышел на авансцену, Homo sapiens жили организованными социальными группами, а общались жестами и простым языком, что позволяло им сотрудничать и координировать свои действия. Мы знаем это, потому что Homo heidelbergensis — общий предок Homo sapiens и Homo neanderthalensis, живший на Земле на протяжении не менее 1,3 млн лет, уже был искусным охотником. В местечке Шёнинген в Германии в период с 1994 по 1998 г. среди скелетов 20 лошадей было найдено восемь метательных копий искусной работы длиной по два метра. Они были вырезаны таким образом, что центр тяжести оказывался в передней части копья, как у современных дротиков. В свое время я, будучи бойскаутом, безуспешно пытался делать метательные копья, и я сомневаюсь, что многие из нас сегодня представляют себе, каким должно быть хорошее копье и как его изготовить. Копья из Шёнингена были сделаны примерно 400 тыс. лет назад; ясно, что гейдельбергский человек уже достаточно умел и мог изготовить оружие настолько мощное, чтобы свалить им крупное животное. Такое технологическое достижение не могло появиться в один день и на пустом месте; скорее всего, соответствующее умение передавалось из поколения в поколение через социальное обучение. Лошадей трудно загнать в угол, поэтому охотники должны были четко координировать нападение; из этого явствует, что они умели обмениваться информацией. Искусство Homo heidelbergensis в охоте на лошадей доказывает, что культура существовала еще до появления Homo sapiens 200 тыс. лет назад.

Вскоре после выхода на сцену человека разумного в окаменелостях начинают появляться и другие примеры социального обучения и культуры. На раскопках стоянок в Замбии, возраст которых составляет около 160 тыс. лет, были обнаружены образцы гематита — красного оксида железа, который можно использовать как краску для нанесения рисунков на тело. Обрядовые захоронения, в том числе мужчины, сжимавшего в руке челюсть дикого кабана, датируются примерно 115 тыс. лет назад. В других могилах того же периода находят бусины. Зачем проявлять такую заботу о покойных, если погребению не придается какое-то символическое значение?

Homo sapiens географически распространились по планете очень быстро; вероятно, их мозг был способен на невиданный прежде уровень культуры. Статистический анализ глобальной базы данных генетических последовательностей мтДНК показал, что около 100 тыс. лет назад произошел резкий скачок численности человека разумного, в результате которого возникла демографическая ситуация, готовая к расцвету культуры за счет обмена идеями и миграций отдельных людей.

Со 100 тыс. до 45 тыс. лет назад в мире наблюдались спорадические примеры культурной практики: отдельные культовые погребения и символическое поведение, такое как занятия искусством и украшение тела. Примерно 45 тыс. лет назад в Европе человек разумный анатомически стал таким же, как его современный собрат, и с этого времени на его стоянках наблюдаются все признаки примитивной цивилизации. Телесно они были неотличимы от нас сегодняшних. Их образ действий куда более похож на наш, чем у кого бы то ни было из наших более ранних предков. Примерно в это время произошел культурный скачок, о чем свидетельствует прогресс в технологии изготовления орудий труда, сложных украшений, символических фигурок, рисунков на стенах пещер, музыкальных инструментов, талисманов и повсеместное распространение культовых церемоний и погребений. Каждый из этих видов деятельности предпринимался с целью, которая сама по себе требовала гораздо более высокого уровня социального взаимодействия, чем наблюдался у людей прежде (и чем уровень, нужный для любого «социального взаимодействия», которое можно хотя бы с натяжкой найти в животном царстве). Ясно, что люди начали торговать, поскольку сырье для артефактов зачастую привозилось издалека. Иными словами, люди уже испытывали тщеславие. Произведения искусства и украшения делаются в первую очередь затем, чтобы их могли увидеть и оценить другие. Изготовление украшений и творчество требовали много времени и усилий; оправданием таких затрат мог быть только социальный вес, который придавали владельцу соответствующие предметы. Погребения и религиозные церемонии отражают осознание смертности и размышления о загробной жизни и творцах всего сущего. Возможно, некоторые высшие приматы тоже демонстрируют поведенческие признаки скорби по мертвым, но современный человек — единственный вид, который проводит особые ритуалы, связанные со смертью.

Психолог Ник Хамфри предположил, что было бы уместнее называть наш вид Homo psychologicus (человек психологический), учитывая способность человека читать мысли — не каким-то сверхъестественным телепатическим способом, а просто представляя себе, что думает другой, и предсказывая, что этот другой будет дальше делать. Человеку необходимо уметь читать окружающих — ведь он принадлежит к виду, который обрел в ходе эволюции способность сосуществовать и, что еще важнее, сотрудничать. Эти навыки также пригодятся вам, если вы производите на свет беспомощных детенышей, которые нуждаются в заботе и внимании старших. Если вы хотите добиться, чтобы ресурсов вам хватило на вас самих и на малыша, вы должны уметь разбираться в чужих мотивах и предвидеть действия и цели других членов группы.

Это особенно верно в отношении тех приматов, которые активно занимаются политикой, интригами и созданием коалиций; иногда это называют «макиавеллиевым сознанием» — в честь ученого периода итальянского Возрождения, писавшего о том, как управлять при помощи хитрости и стратегии. Эта способность требует набора социальных навыков, известного в психологической литературе как «теория сознания» и представляющего собой мощный компонент социального интеллекта. Если у вас есть теория сознания, вы можете мысленно поставить себя на место другого и посмотреть на ситуацию его глазами. Это позволяет вам следить за действиями других, угадывать их намерения, переигрывать их и обмениваться идеями. Как мы узнаем из глав, повествующих о развитии ребенка, теория сознания развивается у человека достаточно поздно, а у некоторых невезучих так и остается несформированной, и это создает значительные препятствия в общении с окружающими.

Болтающий мозг

Болтающий мозг

Болтающий мозг

Язык — один из присущих только человеку социальных навыков, и мы регулярно пользуемся им для разрешения проблем. Иногда человек разговаривает сам с собой, но основная задача языка — общение с окружающими. Мы учимся говорить, слушая других, и если некто вырастает в среде, где не звучит никакой язык, позже он, как свидетельствуют все данные, уже не может научиться разговаривать нормально, как бы мы ни старались. Что-то в нашей биологии определяет тот факт, что для овладения языком человек должен слышать его начиная с самого раннего детства. Даже изучение второго языка с возрастом становится все более проблематичным; это указывает, что для овладения языком существует некое окно возможностей.

Практически ни одна сфера человеческой деятельности, будь то работа, отдых или игра, не обходится без языка. Ни одно другое животное на планете не общается так, как мы. Животные могут издавать самые разные звуки: они пищат, лают, свистят, хрюкают, верещат, ухают и издают всевозможные другие звуки, но информация, которой они при этом обмениваются, остается очень ограниченной и жестко заданной. Что бы ни показывали на экране Уолт Дисней и другие мультипликаторы, общение животных ограничивается набором, иногда достаточно сложным, сигналов для передачи следующих четырех простых сообщений:

«Внимание, опасность»; «Держись подальше, чувак, серьезно тебе говорю»; «Приходите и берите, здесь еда»

или (наверное, даже чаще):

«Приходите и берите, дамы, я здесь».

Общение животных связано преимущественно с четырьмя темами: бегством, дракой, едой и совокуплением; это фундаментальные движущие силы, помогающие нам продержаться достаточно долго, чтобы передать гены потомкам. Люди тоже тратят немало времени на обсуждение этих тем, но больше всего на свете мы любим поговорить о других. Анализ типичных разговоров, подслушанных в торговом центре, показал, что две трети их содержания посвящено какой-нибудь социальной активности — кто, что и с кем делает. Общение людей не ограничивается биологическими движущими силами, необходимыми для выживания и размножения. Мы можем говорить о погоде, о политике, о религии и даже о науке. Мы можем высказывать свое мнение, давать советы и сообщать сколько угодно высокоуровневую сложную информацию — хотя вначале, когда язык только появился, наши разговоры, скорее всего, сводились все к тем же четырем насущным вопросам выживания. В конце концов, человеческое общение — сложная штука; оно не могло появиться в ходе эволюции просто так, без всякой серьезной цели.

Почему мы не можем разговаривать с животными? Во-первых, мы — единственные приматы, чей голосовой аппарат позволяет издавать контролируемые звуки, из которых складывается речь. Главное — у нас, в отличие от других приматов, низко расположена гортань. Гортань, или «голосовой аппарат», играет сразу несколько ролей. При выдохе воздух проходит через голосовые связки, которые, вибрируя, издают звуки, точно так, как издает звук травинка, натянутая между губами. Меняя форму рта, языка и губ, контролируя дыхание, мы можем дополнительно менять эти звуковые сегменты и получать различные вокализации. Еще одна важная роль гортани заключается в том, что она перекрывает дыхательные пути, защищая их от вдыхания пищи. У младенца гортань начинает опускаться в возрасте примерно трех месяцев, чем объясняется тот факт, что малыши могут одновременно глотать и дышать, когда сосут грудь.

Низкое положение гортани делает наш головой тракт намного длиннее и позволяет произносить гораздо более разнообразные звуки. Помимо особенно длинной звуковой трубки, у нас по сравнению с прочими приматами намного лучше развит мышечный контроль губ и языка, поэтому другие животные физически не в состоянии воспроизвести человеческую речь. Но физические ограничения — не единственная причина, по которой животные не разговаривают. Их мозг попросту к этому не приспособлен. Американский психолог Карл Лэшли еще в 1951 г. предположил, что уникальной основой человеческой речи могут служить отделы мозга, ответственные за последовательные движения, то есть движения, проделываемые одно за другим, в определенном порядке. В последние годы эта гипотеза получила поддержку: был открыт ген FOXP2, управляющий зародышевым развитием структур мозга, обеспечивающих процесс речи. Но даже если бы животные могли производить все необходимые движения, лингвист Ноам Хомски подчеркивает, что только у человека в процессе эволюции появились специализированные мозговые механизмы, необходимые для расшифровки базовой структуры самого языка. Главная разница между нашим языком и социальными взаимодействиями других животных состоит в том, что у нас есть система грамматики — слова и правила, которые позволяют сложить неограниченное количество новых предложений о чем угодно. Большинство из нас даже не сознает, что мы пользуемся этими правилами. Человек замечает неправильно составленную фразу на родном языке, потому что в ней нарушены правила, но мало кто знает, в чем, собственно, эти правила состоят. Люди взяли на вооружение грамматику задолго до того, как лингвисты начали формулировать законы языка.

Кроме того, язык — символьная система; это означает, что мы используем звуки как замену чему-то. Прежде чем в речи возникли слова, в ней должны были появиться особые звуки, которые человек научился связывать с определенными значениями. Известно несколько случаев, когда шимпанзе освоили язык жестов, но они не в состоянии сделать это спонтанно. Обучение потребовало больших усилий и множества подкреплений, и все равно обезьяны не могут составлять новые предложения с той же легкостью, с какой это делают дети.

В человеческом языке — и в говорении, и в понимании — есть нечто особенное, что делает его недоступным для других животных просто потому, что это не было частью их эволюции. Существует мнение, что наша способность к языку — главная отличительная черта вида, которая резко вывела современного человека на беспрецедентный уровень социального взаимодействия. Так было не всегда. Не нужно думать, что первобытный охотник-собиратель просыпался в одно прекрасное утро и говорил племени: «Идем на охоту». Язык прошел длительную эволюцию, прежде чем стал той сложной системой, которой мы все с удовольствием пользуемся сегодня. Некоторые утверждают, что эволюция не в состоянии объяснить такое сложное явление, как язык, но на самом деле именно сложность языка говорит о том, что он должен был развиваться поэтапно, путем естественного отбора. Известно, что глаз — сложное биологическое приспособление, которое не могло появиться в результате одной-единственной мутации; то же можно сказать и о языке.

Малышей не нужно специально учить говорить; большинство детей к трем годам хорошо говорят, независимо от того, где и в каких условиях они родились и живут; достаточно, чтобы рядом были люди и чтобы эти люди разговаривали с ребенком. Грамматика языков индустриальных обществ не сложнее грамматики языков так называемых примитивных племен, а недавно открытым базовым лингвистическим правилам подчиняются вообще все языки. Кроме того, есть неоспоримые свидетельства в пользу биологической природы языка. Так, человек, получивший определенную травму головы, может лишиться речи; язык активирует в мозгу вполне определенные нервные связи; некоторые языковые расстройства передаются генетическим путем. Именно поэтому язык иногда называют инстинктом. Язык не только дал людям возможность передавать информацию, но и позволил нам одомашнивать своих детей при помощи наставлений, замечаний, а также поощрения тех идей и вариантов поведения, которые лучше всего подходят для налаживания мирных отношений с окружающими.

Архитектура сознания

Архитектура сознания

Архитектура сознания

Многие ученые считают, что язык не появился внезапно и одномоментно, а развился в несколько этапов из различных поднавыков — подобно машине, собранной из бывших в употреблении деталей других автомобилей. Эволюционные психологи Леда Космидес и Джон Туби предполагают, что разум можно рассматривать как этакий инструментальный ящик, где за тысячи лет накопилось множество специализированных умений, которые используются для решения конкретных возникающих задач. Они утверждают, что мозг, как любая другая составляющая человеческого тела, эволюционировал, сталкиваясь с проблемами, путем постепенной адаптации. Как замечают Космидес и Туби, «человеческий мозг не свалился с неба» в современном виде и в полной готовности справляться с любыми проблемами. Он, скорее всего, развивался поэтапно, решая всякий раз один очередной комплект проблем. По мере усложнения человеческой жизни нам всем приходилось искать новые варианты поведения, обеспечивавшие наилучшие возможности для продолжения рода. Нам нужно было найти подходящую пару, отточить социальные навыки ухаживания и понять, как действовать, чтобы не встретить отказ.

Поскольку с подобными проблемами человеку приходилось сталкиваться постоянно, мы выработали целый репертуар навыков, позволяющих с ними справиться; теперь эти навыки передаются из поколения в поколение в генах. Наша способность ориентироваться, считать, общаться, рассуждать о физических свойствах объектов и читать между строк — всего лишь некоторые кандидаты на роль функций, которые могут быть частью поведенческих схем, выработанных в процессе эволюции. Все их можно найти у любого человека, живущего на нашей планете. Поскольку эти функции универсальны и почти не зависят от культуры или общества, возникает сильное подозрение, что они биологически обусловлены и передаются через гены. Однако здесь возникают вопросы. В какой именно степени какое-то конкретное человеческое качество представляет собой результат эволюционной адаптации, а в какой — создано и передается в недавней эволюционной истории человека посредством культуры? Скажем, что такое ревность — культурный артефакт преобладающего вида сексуальных отношений или результат адаптационных процессов нашего эволюционного прошлого? Мы, конечно, не в состоянии вернуться назад во времени и посмотреть, как эволюционировали наши древние предки, но можем поискать вокруг косвенные указания на то, что качества, которыми мы обладаем, представляют собой наследие естественного отбора.

Эволюция человека продолжалась миллионы лет и должна была быть постепенной по многим причинам. Во-первых, раз организм эволюционирует от простых действий к более сложным, то и типы проблем, с которыми он сталкивается, со временем усложняются, что явствует хотя бы из необходимости дальнейших адаптаций. Сложность мозга не могла возникнуть в результате одной массивной мутации нашей ДНК. Скорее, можно представить, что сложность эта нарастала постепенно, по мере того как каждый последовательно возникающий вариант мозга справлялся с новым набором проблем. Во-вторых, адаптация происходит при решении конкретных проблем, так что мозг, не приспособленный к решению данной проблемы, не прошел бы отбора. В сущности, современный мозг — скорее обладатель целой коллекции специализированных решений, чем хороший универсал. Последний никогда не стал бы столь эффективным, как мозг, составленный из множества конкретных умений. Разные проблемы требуют разных решений с применением механизмов, «заточенных» под конкретную проблему. Иными словами, универсал не может быть настоящим мастером ни в одной области.

Представьте себе швейцарский армейский нож с множеством лезвий и инструментов, выполняющих различные функции. Там могут быть устройства для вынимания камней из лошадиных копыт (кто сегодня такими пользуется?), штопоры, ножнички и множество других специализированных приспособлений. Подобно этому ножу, мозг обладает такими специфическими функциями, как язык, пространственное ориентирование, распознавание лиц, способность к счету и т. п. Если бы наш мозг был подобен ножу, имеющему только одно универсальное лезвие, которым хорошо резать, но плохо открывать бутылки, мы были бы ограничены в работе с конкретными проблемами. К примеру, зеленые мартышки получили в ходе эволюции сигнальную систему, позволяющую сообщить о трех типах хищников: змеях, орлах и леопардах. При этом для каждого из них предусмотрены разные варианты действий: можно встать на задние лапы и осматривать траву под ногами (змеи), можно посмотреть вверх и нырнуть в кусты (орлы), а можно залезть на дерево (леопарды). Если мартышка ошибется, то угодит на обед хищнику, так что обезьянки реагируют на разные сигналы совершенно инстинктивно. Универсальный сигнал «Внимание!» не был бы столь же хорошей альтернативой.

В результате такого эволюционного подхода сложилась точка зрения, согласно которой разум не универсален, а представляет собой набор систем, настроенных на решение конкретных задач. Точно так же, как механизмы для решения постоянно возникающих в ходе эволюции человека задач могли сформироваться путем естественного отбора, культурно-генетический подход к эволюции человека предполагает, что наш вид обладает специфическими механизмами, которые точно настроены на поиск культурных сигналов. Иными словами, существует генетическая предрасположенность к эффективному обучению. Дело в том, что культура меняется быстрее, чем гены. В отличие от отдельных примеров культурного обучения у животных, человек непрерывно улучшает, развивает и расширяет знания, передаваемые из поколения в поколение. Это возможно потому, что наш мозг эволюционно настроен на получение информации от других. Наша эффективность в усвоении знаний обусловлена не только нашей способностью к общению, но и склонностью видеть в других специфические черты, демонстрирующие ценность их обладателя как учителя. Как мы узнаем в следующих главах, младенец с самого начала настраивается на взаимоотношения с матерью. Но, помимо этого, он обращает большое внимание на других — тех, кто старше него, одного с ним пола, ведет себя дружелюбно и говорит на том же языке. Младенцы с рождения расположены учиться у тех, кто в будущем станет особенно им полезен в плане принятия группой.

Познание, сотрудничество и культура

Познание, сотрудничество и культура

Познание, сотрудничество и культура

Психолог Майк Томазелло из Института эволюционной антропологии имени Макса Планка в Лейпциге — один из ведущих мировых специалистов по всему тому, что делает нас людьми. Он изучает развитие ребенка в сравнении с тем, как это происходит у других приматов. Майк считает, что чертой, отличающей человека от его ближайших родичей, является способность думать о других, сотрудничать с ними и делиться мыслями и вариантами поведения. Все это необходимо для расцвета культуры. Человеческая культура отличается от любых социальных структур животного царства тем, что в ней идет кумулятивное накопление знаний и технологий, передаваемых из поколения в поколение. С каждым поколением наш мир становится более сложным, поскольку мы обучаем детей и передаем информацию через совместную деятельность. Таким образом, знания и представления накапливаются, с каждым последующим поколением расширяя и улучшая коллективное знание группы и повышая его сложность.

Другие животные тоже живут группами и демонстрируют немало социальных навыков из области совместного труда и обмена знаниями, но эти способности в основном ограничены ситуациями потенциальной схватки или конфликта. Большинство высших приматов — оппортунисты; они только и ждут возможности обойти других членов группы в конкуренции за пищу или секс или добиться лучшего положения в иерархии группы. Бывает, что шимпанзе помогают сородичам, но по большей части это происходит в ситуациях, где можно рассчитывать на какую-то личную выгоду. Люди же, напротив, готовы жертвовать личной выгодой ради других. Они даже спонтанно помогают незнакомцам, с которыми никогда больше в жизни не встретятся. Судя по всему, способность к альтруизму — исключительно человеческое качество. Примеры альтруизма у животных редки и ограничиваются видами, у которых сильна взаимозависимость, такими как мартышки. В этом случае беспорядочная просоциальность соответствует стратегическим интересам и повышает вероятность продолжения рода.

Люди тоже могут быть оппортунистами. Однако любое общество скрепляется неписаными законами взаимодействия и моральным кодексом, осуждающим получение выгоды за счет других. Именно по таким правилам мы живем. Некоторые из пунктов морального кодекса становятся законами. Мы вступаем в социальный договор, когда подчиняемся авторитету государства, считая, что законопослушные граждане получат преимущества, тогда как нарушители понесут наказание. Не обязательно даже, чтобы преимущества от социальных договоренностей получали родные конкретного человека. В самом деле, если подумать, большая часть системы распределения ресурсов альтруистична — мы делаем добро неким людям, которые остаются для нас анонимными, и не обязательно получаем какую-то выгоду для себя.

Ни одно животное на планете не проявляет такого альтруизма, как человек. Конечно, существуют виды (вспомним хотя бы рабочих муравьев и пчел), которые в минуты опасности жертвуют всем ради блага гнезда или улья, но они делают это потому, что генетически тесно связаны с теми, кто выиграет в результате их жертвы. Эволюция запрограммировала их мозги на самопожертвование. У людей все иначе. Мы сотрудничаем с другими потому, что нам это приятно. Сама мысль об оказанной помощи — награда для нас, поскольку при этом мы чувствуем себя связанными с группой. Именно эти эмоции мотивируют нас быть просоциальными по отношению к ближнему и подталкивают к альтруистическому сотрудничеству, кооперации и в конечном итоге к человеческой культуре. Однако мы не роботы, автоматически спешащие на помощь кому попало; мы всегда внимательно следим за теми, кто пытается нарушить принцип взаимности. Мы склонны протянуть руку помощи, но требуем ответа, если считаем, что с нами поступили несправедливо. Но для принятия подобных решений мы должны иметь мозг достаточно сложный, чтобы интерпретировать намерения, цели и социальные связи других.

Что отличает человеческий мозг?

Что отличает человеческий мозг?

Что отличает человеческий мозг?

Для многих животных решение проблемы, как прожить достаточно долго и оставить потомство, связано с простыми базовыми вещами — как сориентироваться в окружающем мире и найти пищу, как избежать опасности и т. п. Животные, живущие поодиночке, решают эти задачи самостоятельно, потому что к этому подготовила их эволюция. Те, кто живет группами, получили в процессе эволюции способность координировать действия и сотрудничать для общей пользы. Они должны были адаптироваться не только к физическому, географическому или климатическому, но и социальному давлению среды. В группе у каждого ее члена найдется несколько конкурентов, с которыми ему придется состязаться за право передать потомству свои гены. Результат — эволюция социального поведения, повышающего шансы на успешное продолжение рода в пределах группы.

Развитие социальных навыков считается одной из причин увеличения мозга приматов и того, что наш вид стал особо искусным во взаимодействии и получении информации от других. Но затем, с появлением крупных цивилизаций и переходом к более мирной жизни большими группами, человеческий мозг вновь начал уменьшаться. Возможно, дело в том, что человек зашел дальше других социальных животных и создал культуру — развил способность общаться, делиться мыслями и знаниями, вести ритуальную символическую деятельность и устанавливать правила, как следует вести себя для блага группы. Численность людей начала расти, и нам пришлось научиться жить вместе в определенной гармонии. Мы овладели искусством дипломатии. Если физическая среда склонна оставаться неизменной, то среда социальная, напротив, постоянно меняется и при этом обеспечивает огромное количество обратных связей, которые, в свою очередь, меняют динамику взаимодействия. Короче говоря, компетентность в вопросе социальных взаимодействий требует от мозга значительной вычислительной мощности и гибкости.

Чтобы дать человеку возможность обрести эту компетентность, в процессе эволюции мы получили долгое детство, дающее нам достаточно времени и ресурсов, чтобы гарантировать обучение отпрысков навыкам, необходимым для гармоничной общественной жизни. А иначе зачем человечество эволюционировало в вид, представители которого значительную часть своей жизни зависят от взрослых? Это время — эволюционная нагрузка и для родителей, и для отпрыска. С одомашниванием пришла мудрость, которую необходимо передавать каждому следующему поколению. Сами мы можем научить своих детей каким-то основам, но еще большему они должны научиться у группы. Способность человека к общению означала, что наши дети могли больше узнать о мире, в котором им предстоит жить, слушая других, и им не приходилось заново открывать все «с нуля». Но, чтобы из всего этого вышел толк, главное, чему должен научиться ребенок, это умение завоевать любовь и уважение окружающих, то есть умение вести себя.

Глава 2. Примите решение

Глава 2. Примите решение

Согласно сохранившимся документам, самым юным преступником, осуждённым и казнённым в Англии, был Джон Дин примерно восьми лет от роду. Он был повешен в Эбингдоне в 1629 г. за поджог двух амбаров в близлежащем городке Виндзор. В то время уголовная ответственность наступала с семилетнего возраста, и с этого момента дети считались уже маленькими взрослыми. Кстати говоря, именно так их обычно изображали художники того периода.

На портрете кисти Ван Дейка (1637 г.) дети Карла I выглядят как миниатюрные взрослые. Мальчику — будущему Карлу II — на картине всего семь лет, но стоит он в позе взрослого — скрестив ноги и небрежно опираясь на стену. Портрет отражает преобладающие взгляды того времени; считалось, что детям просто не хватает мудрости и опыта и что при надлежащем воспитании они стали бы приемлемыми членами общества. Дети подобны пустым сосудам, которые необходимо наполнить информацией. Кроме того, их нужно научить вести себя правильно в обществе.

Английский философ Джон Локк (1632–1704) описал такой взгляд на ребёнка как чистое полотно:

«Положим тогда, что разум есть, как мы говорим, чистый лист бумаги, лишённый всяких особенностей, без всяких идей. Как же получает он своё содержание? Откуда берётся в огромных количествах то, что деятельная и безграничная фантазия человека рисует на нём с почти бесконечным разнообразием? Откуда получает он весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта».

Локк описывает сознание ребёнка как tabula rasa, или чистый лист. При этом разум ребенка не просто считался пустым; на него возлагалась нелёгкая задача самому разобраться в новом мире ощущений и опыта, который американский психолог Уильям Джеймс в 1890 г. описал как «полный и абсолютный сумбур».

Однако теория Локка о чистом листе не слишком убедительна, да и мир новорождённого не настолько сумбурен, как казалось Джеймсу. Как указывал немецкий философ Иммануил Кант (1724–1804), чистый лист не заполнится информацией, если он изначально не настроен на поиск закономерностей внешнего мира. Чтобы распознать закономерность, разум уже должен обладать некой встроенной организацией. Представьте, насколько сложным было бы зрительное восприятие без некоторого предварительного знания. Невозможно начать разбираться в окружающей действительности, не имея заранее хоть какого-то представления о том, что ты ищешь. Чтобы понять мир, нужно отличать предметы от фона и определять, где заканчивается один предмет и начинается другой. Мы редко рассматриваем эту задачу как серьёзную, поскольку зрительное восприятие даётся нам без всяких усилий. Но если попытаться построить машину, которая обладала бы зрением, её сложность становится более чем очевидной.

Рассказывают, что в 1966 г. один из пионеров искусственного интеллекта Марвин Мински дал одному из своих студентов в МТИ задание на лето: подключить камеру к компьютеру и попросить компьютер описать увиденное. Вероятно, Мински считал задачу достаточно простой, чтобы студент мог решить её за три месяца. Дело было почти полвека назад, но и сегодня тысячи учёных работают над тем, как заставить машины видеть по-человечески.

Тогда, в 1960-е гг., искусственный интеллект представлял собой новую область науки и обещал безбедное будущее, когда роботы будут убирать дом, мыть посуду и вообще делать все рутинные будничные дела, которыми приходится заниматься людям. С тех пор мы наблюдаем замечательный прогресс в области вычислительных и других технологий; бесспорно, рядом с нами появились очень умные пылесосы и посудомоечные машины. Но мы до сих пор не можем построить робота, который воспринимал бы мир так же, как человек. Внешне робот уже сегодня может быть похожим на человека, но при этом он не в состоянии решить некоторые простейшие задачи, которые мы выполняем автоматически; большинство детей овладевают соответствующими навыками до первого дня рождения.

Есть ещё одна причина, по которой теория о чистом листе не может быть верна; дело в том, что она психологически противоречива. Наши чувства заранее сконфигурированы в ожидании сигналов, которые младенец, по идее, должен получать. Нам не приходится учиться различать цвета, нам не нужно объяснять, что граница между светлым и тёмным соответствует краю объекта. Если снять сигналы с клеток мозга, реагирующих на ощущения, у ещё не родившихся животных в утробе матери (то есть до того, как они приобретут хоть какой-то опыт общения с внешним миром), окажется, что они уже реагируют на стимулы, с которыми пока не сталкивались. Новорождённый человек демонстрирует некоторые предпочтения сразу же, не имея никакого опыта, так что можно сказать, что мир новорождённого не совсем сумбурен. Подобные ранние проявления показывают, что мозг новорождённого уже в значительной мере «отформатирован», что позволяет ему начать накопление опыта практически сразу.

Подобно купленному в магазине компьютеру, мозг появляется на свет с предустановленной операционной системой. А заложено в него будет то, что вы с ним будете делать. Биология и опыт вместе, рука об руку формируют развивающийся мозг, приспособленный к внешнему миру. Каждый ребёнок самостоятельно расшифровывает хитросплетения окружающего мира при помощи инструментов, которые вложила в него эволюция.

Сборка схемы

Сборка схемы

Мозг любого животного сложен ровно настолько, насколько это необходимо для решения мировых проблем, к которым готовила это животное эволюция. Иными словами, чем более гибкое поведение характерно для животного, тем сложнее его мозг. Гибкость зависит от способности к обучению, то есть к откладыванию воспоминаний в виде паттернов электрической проводимости в специализированных клетках мозга, которые меняются в ответ на переживания. Мозг взрослого человека состоит из приблизительно 170 млрд клеток, из которых 86 млрд — нейроны. Нейрон — базовый строительный блок коммуникационных процессов мозга, обеспечивающий мысль и действие.

По виду каждый нейрон напоминает фантастическое существо с множеством щупалец, из тела которого исходят тысячи рецепторов, или дендритов, принимающих сигналы других нейронов. Когда сумма принятых нервных импульсов достигает критической величины, принимающий нейрон срабатывает и выдаёт по отростку-аксону собственный импульс, задача которого — запустить еще одну цепную реакцию общения. Таким образом, каждый нейрон действует как миниатюрный микропроцессор. Паттерны нервных импульсов, распространяющиеся по обширной сети из триллионов нервных связей, представляют собой язык мозга, на котором он принимает, обрабатывает, передаёт и закладывает на хранение информацию. Представление опыта происходит заново и становится образом — нервным паттерном, отражающим переживания и внутренние вычислительные процессы, посредством которых наш мозг интерпретирует информацию.

Одно из самых удивительных открытий, связанных с развитием мозга, состоит в том, что маленькие человечки рождаются с почти полным набором нейронов, которыми они будут располагать, став взрослыми. При этом мозг новорождённого весит примерно втрое меньше, чем мозг взрослого человека. Однако к концу первого года жизни мозг ребёнка составляет уже три четверти мозга взрослого. Связи в мозгу новорождённого формируются со скоростью 40 тыс. в секунду и, соответственно, более 3 млрд в сутки. Со временем суммарная длина связующих волокон увеличивается примерно до 150–180 тыс. км — то есть один человеческий мозг содержит достаточно «проволоки», чтобы четырежды обернуть ею Землю по экватору. Более того, объем мозга заполнен в основном связями, тогда как нейроны сосредоточены в слое толщиной 3–4 мм на поверхности мозга, получившей название коры.

Изменения проводимости позволяют окружающему миру формировать мозг посредством опыта, поскольку всякое переживание заставляет нейроны работать все время, пока продолжаются взаимные активации. Процесс формирования связей называется пластичностью. Синапсы между клетками, которые находятся в постоянной связи, меняют чувствительность таким образом, что сообщения по ним начинают проходить легче. На самом базовом уровне именно так информация закладывается в мозг на хранение — в виде переменных паттернов нейронной активности. Принципиальная роль взаимной нейронной активности отражена в первом принципе пластичности нейробиолога: «Клетки, которые вместе срабатывают, связываются между собой».

Мозг пластичен главным образом в детстве, в период развития (а некоторые его области продолжают меняться чуть ли не до 20 лет). Передняя часть мозга, связанная с принятием решений, не созревает полностью, пока ребёнок не повзрослеет. Конечно, взрослый мозг тоже пластичен, ведь мы узнаём новое в течение всей жизни. Однако взаимосвязи некоторых его систем, судя по всему, зависят от возраста его обладателя и требуют входной сигнал намного раньше, в начале развития. Не стоит забывать, что нервная деятельность метаболически затратна. Если какие-то нервные связи не активны, зачем их сохранять? Во многих отношениях это напоминает обрезку любимого розового куста. Вы обрезаете слабые побеги, чтобы позволить более сильным расцвести.

Такие окна возможностей, которые иногда еще называют критическими периодами развития, отражают принцип, на основе которого природа сформировала мозг: в расчёте на определённый опыт в определённые периоды времени. Если такой опыт не случится или будет скудным, возможны долговременные негативные последствия. Это относится, в частности, к сенсорным системам вроде зрения или слуха, но в следующей главе мы узнаем, что для социальных навыков тоже существуют критические периоды. Утрата функции вследствие депривации — второй принцип пластичности, который можно сформулировать как «используй или потеряешь»; так обстоит дело везде, где речь идет о функциональности нервных механизмов.

Изначальное знание

Изначальное знание

Мы установили, что человеческий мозг заранее сконфигурирован на восприятие определённого опыта — даже если у нас ещё не было шансов встретиться с соответствующими ощущениями. Некоторые учёные также считают, что в нас с рождения «вшита» способность интерпретировать окружающий мир определённым способом раньше, чем мы способны задуматься об этом. Скорость, с которой младенец усваивает и понимает различные аспекты окружающего мира прежде, чем научится понимать речь, указывает на то, что во многих вещах он разбирается самостоятельно. Мы, взрослые, считаем само собой разумеющимся, что мир состоит из объектов, пространств, измерений, растений, животных и всевозможных сложных концепций, над которыми мы редко даём себе труд задуматься, — ведь мы живём среди них всю жизнь. Но как малыши усваивают эти концепции в отсутствие языка? Когда младенец смотрит вокруг себя на новый, слегка расплывчатый мир, что он видит? Что различает? Даже если они все усваивают сами, откуда им знать, на что следует обращать внимание, что особенно важно? Проблемы такого рода подвели учёных к предположению о том, что некоторые ключевые компоненты представления о мире — особенно те, что относятся к физической природе объектов, чисел и пространства, должны быть запрограммированы в мозге младенцев с рождения. Но откуда нам знать, что думают младенцы, если они не могут даже сказать нам, что происходит? Ответ сводится к показу им фокусов.

Причина, по которой фокусы кажутся нам такими увлекательными, заключается в том, что они нарушают наши ожидания. Когда иллюзионист заставляет предмет раствориться в воздухе, мы сначала удивляемся, а затем пытаемся понять, каким образом достигается такая иллюзия. Мы, взрослые, знаем, что законы природы нарушены только на первый взгляд — но внешне все же нарушены, иначе мы бы не удивились. В этом весь фокус. То же верно и для младенцев. Когда им показывают «волшебные» действия, при которых кажется, что предметы исчезают, они смотрят дольше. Они не вскрикивают от удивления и не аплодируют, как сделала бы взрослая аудитория, но тем не менее замечают: что-то не так.

Техника иллюзионистов, известная как обман ожиданий, воплотилась в сотнях экспериментов, задача которых — заглянуть в сознание младенцев, не способных пока сказать, что и о чем думают. Психолог из Гарварда Элизабет Спелке использует обман ожиданий для исследования правил, которые применяют младенцы, разбираясь в физическом мире. С самого раннего возраста малыши понимают, что твёрдые предметы не могут проходить сквозь другие твёрдые предметы, перемещаться из одной точки в другую, не проходя через промежуточные точки, и двигаться сами по себе, если их не трогать; предметы также не пропадают сами по себе и не ломаются, если до них дотронуться. Когда мы говорим про что-то, что оно «твёрдое как камень», речь идёт о том, что эта вещь подчиняется правилам Спелке для физических объектов. Эти правила не нужно учить, они справедливы для большинства объектов, с которыми младенец столкнётся за время жизни; именно поэтому мы говорим о них как об изначальном знании, запрограммированном в мозгу с рождения.

Конечно, из этих правил существуют исключения; так, если к железному предмету поднести магнит, то он начнёт двигаться без непосредственного контакта с другим объектом. Если окунуть мягкий банан в жидкий азот, он станет твёрдым, как железо. Такие исключения из привычных правил завораживают, поскольку нарушают наши ожидания и представления о том, как должны вести себя физические объекты. Многие экспонаты научных музеев представляют собой такие контринтуитивные примеры, поражающие и забавляющие именно потому, что ведут себя иначе, не как большинство обычных объектов.

Оно живое!

Оно живое!

Младенцы понимают, что люди — тоже объекты, но с особым набором свойств. Для начала: люди умеют двигаться сами по себе. Если неодушевлённый предмет кто-то оставил за ширмой, то он там и останется, если только кто-то его не сдвинет. Человек же может выйти из комнаты, когда ты не смотришь, и не обязан оставаться неподвижным, если его не видно. Кроме того, люди необязательно движутся по прямой. Пятимесячные дети, которым показывали видеоролик с ящиком, проезжающим по сцене, на которой установлены две ширмы, недоумевают, если ящик, заехав за первую ширму, не появляется чуть позже в промежутке между ними. Однако они не удивляются, если между экранами не появляется человек, проходящий по той же сцене. Это позволяет предположить, что младенец чувствует, что ящик и человек могут вести себя по-разному и по-разному двигаться. Неживые объекты, как правило, движутся жёстко, тогда как для живых характерно «биологическое движение», гораздо более гибкое и прихотливое. Эти типы движения обрабатываются специальными нейронами, настроенными на направления и скорость. Они располагаются в зрительном отделе в задней части мозга, известной как MT. Биологическое движение не столь жёсткое и активирует другую область мозга, расположенную ближе к области за ушами, которая активируется, когда человек видит лица. Эта область — fusiform gyrus,веретенообразная извилина — регистрирует также очертания человеческого тела; это позволяет предположить, что именно там хранится общая информация о себе подобных. Думая о других, мы ожидаем, что они имеют определённые очертания и движутся определённым образом. К шести месяцам младенцы удивляются, если им показывают женскую фигуру, у которой руки растут из бёдер и раскачиваются при ходьбе.

Как младенец определяет, что есть человек? Мы знаем, что даже самые маленькие дети любят смотреть на других людей. Они с рождения предпочитают биологическое движение. Мы знаем также, что они предпочитают слушать человеческие голоса, особенно голос матери. Они предпочитают запах собственной, а не чужой матери. Судя по всему, практически любой аспект восприятия новорождённого настроен на маму.

Со временем младенцы начинают обращать внимание на других и замечать, что те делают. Если подумать, даже объем информации, втиснутый в одну-две минуты обычных повседневных действий взрослого человека, поражает воображение. Представьте себе отдельные операции, из которых складывается приготовление бутерброда с сыром. Каждое последовательное действие требует сложных моторных навыков и должно выполняться так, как не в состоянии сделать ни один робот. Ингредиенты и принадлежности необходимо доставать из различных шкафов и ящиков на кухне; затем все нужно подготовить и собрать в правильном, заранее спланированном порядке. Бессмысленно пытаться намазать хлеб маслом, если вы уже положили сверху сыр. Но как же младенец может разобраться в увиденном? С чего начать? Оказывается, мозг младенца изначально настроен не только на восприятие языка и выделение отдельных сегментов речи; он запрограммирован на наблюдение и усвоение различных действий. Уже в шесть месяцев младенцы чувствительны к статистическим закономерностям в последовательности действий, а к десяти-двенадцати с лёгкостью делят сложные действия на составляющие, исходя из последовательности движений, их начала и конца.

Таким образом, младенцы очень коммуникабельны — они обожают наблюдать за другими. Больше всего их интересуют люди — не только потому, что они выглядят и двигаются определённым образом, но и потому, что люди взаимодействуют с ними. Синхронность необходима для формирования социальных связей, и младенцы всегда держат ухо востро, они всегда в поиске; они ищут вокруг себя тех, кто на них настроен. Мы, взрослые, инстинктивно предлагаем малышам такие синхронизированные действия; мы даже подражаем младенцам, стараясь завоевать их расположение и доверие. Двухмесячный младенец готов отнестись к неживому объекту, который условно ведёт себя как живой, как к живому и улыбаться ему. По мере создания собственных моделей того, что значит быть человеком, дети собирают все новые сведения о тех признаках, которые с наибольшей вероятностью окажутся важны для выживания, и становятся всё разумнее в своих решениях.

Мыслящие объекты

Мыслящие объекты

Младенец полагается на лица, биологические движения и взаимодействия, соответствующие обстоятельствам, и составляет собственный список вещей, достойных внимания. Любой из признаков может говорить о том, что за тем или иным объектом стоит понаблюдать, потому что младенец уже начинает различать живое и неживое в контексте субъектности. Неживое движется потому, что на него подействовала какая-то сила, тогда как субъекты действуют независимо с какой-то целью. Кроме целей, у них есть возможность выбора. Если мы понимаем, что субъект имеет цель, мы воспринимаем его действия как преднамеренные. Мы все время делаем это по отношению к своим домашним любимцам; мы приписываем им человеческие черты, исходя из когнитивной предвзятости, известной как антропоморфизм; мало того, мы готовы проделывать то же самое с вещами очевидно неживыми и тем более неразумными.

Представьте себе три геометрические фигуры, которые движутся по экрану. Большой треугольник нападает на треугольник поменьше, раз за разом налетая на него, а затем загоняет маленький кружок в прямоугольную «коробку». Кружок мечется внутри коробки, как в ловушке. Маленький треугольник отвлекает большой треугольник, что позволяет кружку ускользнуть, а затем закрывает проём в коробке, и большой треугольник оказывается в плену. Маленький треугольник и кружок радостно бегают друг вокруг друга, а затем уходят с экрана. Большой треугольник начинает в припадке ярости ломать коробку. Едва ли этот сюжет тянет на голливудский блокбастер, но зрители воспринимают происходящее как некий локальный конфликт.

Этот простой мультик, снятый психологами Фрицем Хейдером и Марианной Зиммель, демонстрирует, что люди очеловечивают движущиеся фигуры, которые действуют, на первый взгляд, осмысленно, и придумывают для происходящего богатые интерпретации, соответствующие социальным отношениям. Философ Дэн Денет считает, что мы принимаем интенциональную установку как стратегию: сначала ищем вещи, которые могут оказаться субъектами и как-то повлиять на нас, а затем приписываем им намерения (интенции). Если нечто имеет лицо, движется как живое или ведёт себя целеустремлённо, мы считаем, что оно обладает разумом и может иметь в отношении нас какие-то намерения.

Кроме того, дети с самого раннего возраста начинают приписывать окружающему субъектность. Отталкиваясь от мультфильма Хейдера и Зиммель, специалист по психологии раннего детства Валь Кюльмайер показывал малышам мультфильм, в котором красный шар, казалось, карабкался по крутому склону, но раз за разом срывался и скатывался вниз. В какой-то момент на экране появлялась зелёная пирамида; она подходила к шару и толкала его вверх по склону до самой вершины. Для большинства из нас такой сюжет означает, что пирамида помогла шару подняться по склону. Во второй сцене красный шар вновь пытается взобраться на холм, но на этот раз на экране появляется жёлтый куб, который преграждает шару путь, а затем и сталкивает его вниз. Куб не позволил шару взобраться на холм. Несмотря на то что все это очень простые мультфильмы, в которых действуют лишь геометрические фигуры, мы готовы относиться к ним как к интенциональным субъектам. Шар, который хочет взобраться на холм, пирамида, готовая помочь, и куб, желающий помешать.

Замечательно, что дети уже в три месяца делают в точности те же выводы об этих фигурах. Они смотрят «представление» дольше, если фигура, которая всегда помогала, вдруг начинает мешать. Уже в этом возрасте малыши приписывают фигурам положительные и отрицательные личностные характеристики.

Ты думаешь то, что я предполагаю?

Ты думаешь то, что я предполагаю?

Мы не только судим о других по их делам, мы постоянно пытаемся представить, что происходит у них в сознании. Как мы узнаём, что думают другие? С одной стороны, можно спросить, но в некоторых случаях языком воспользоваться невозможно. Во время недавней поездки в Японию (а я не владею японским) я понял, насколько естественной и само собой разумеющейся мы считаем возможность коммуникации с окружающими. Но в древности, ещё до возникновения языка, должна была существовать более примитивная форма коммуникации, позволявшая тем не менее людям понимать друг друга. Мы должны были знать, что можем поделиться мыслями — а для этого сознавать, что другие тоже обладают разумом, и понимать, что именно они, возможно, думают. Настоящим квантовым скачком в истории человечества, кардинально изменившим наш биологический вид, первоначально был не язык, а способность читать мысли.

Чтение мыслей

Чтение мыслей

Я хочу удивить вас небольшим сеансом чтения мыслей. Взгляните на следующую иллюстрацию — это известная картина Жоржа де Латура «Шулер с бубновым тузом» — и постарайтесь понять, что на ней происходит.

Скорее всего, ваш взгляд инстинктивно обратился к играющей даме в центре картины, оттуда по её взгляду переместился на служанку, а затем на лица двух оставшихся игроков. Ещё немного времени — и вы заметите обман. Игрок слева мухлюет: мы видим, как он достаёт из-за спины туза, чтобы подменить карту и получить бубновую флешь с тузом. Он ждёт момента, когда остальные игроки перестанут обращать на него внимание.

Откуда я знаю, куда и в каком порядке вы смотрели? Я что, читал ваши мысли? Нет нужды. Чтобы полностью разобраться в сюжете картины Латура, нужно прочитать выражение лиц и глаз и понять, что происходит в головах играющих. Исследования движений глаз взрослых людей при взгляде на картину, где изображена сцена с несколькими участниками, показывают, что взгляд наблюдателя движется по вполне определённому предсказуемому пути и красноречивее всяких слов рассказывает нам о природе человеческих взаимоотношений. Человек ищет смысл социальной ситуации, вглядываясь в лица и пытаясь разгадать мысли изображённых персон, а любое другое животное, бродя по залам Лувра, где висит шедевр де Латура, вероятно, вовсе не обратило бы внимания на картины, не говоря уже о том, чтобы вглядываться в лица.

Как мы читаем мысли? Начинаем с лица. Первоначально внимание привлекает дама в центре, потому что лицо для человека — всегда один из важнейших паттернов. Взрослый человек всюду видит лица — в облаках, на луне, во фронтальном изображении автомобиля «Фольксваген-жук». В любом узоре с двумя точками-глазами, который хотя бы приблизительно можно интерпретировать как лицо, человек увидит именно лицо. Возможно, это наследие адаптивной стратегии, согласно которой мы всюду, где можно, ищем лица на тот случай, если в кустах прячется враг; а может быть, дело просто в том, что человек смотрит на лица других людей так часто, что потом всюду видит именно их. Факт остаётся фактом: мы везде видим лица.

Глядя на лица, мы сосредоточиваемся на глазах; именно этим объясняется тот факт, что данная область лица возбуждает в мозгу смотрящего больше всего активности. Глаза выполняют несколько коммуникативных ролей: они направляются на объект, чтобы получить зрительную информацию о нем, и при этом сообщают внешнему наблюдателю, когда и куда вы смотрите и на что обращаете внимание. Кроме того, поведение глаз — предвестник общения; не зря мы стараемся поймать взгляд потенциального собеседника, прежде чем начинать с ним разговор. Наблюдая за глазами человека, можно понять, что его больше всего интересует и когда лучше всего с ним заговорить. Во время разговора лицом к лицу тот, кто слушает, примерно вдвое больше времени смотрит на собеседника, а говорящий лишь периодически бросает взгляды на слушателя, преимущественно тогда, когда произносит что-то важное или ждет реакции. Наблюдая за глазами слушателя, можно оценить, насколько интересно ему сказанное и воспринимает ли он суть.

Но мы не только ищем взгляды других, когда нам что-то от них нужно; иногда бывает очень трудно не обращать внимания на чей-то взгляд, особенно если смотрят внимательно. Именно поэтому солдатам, стоящим на плацу по стойке смирно, трудно фиксировать взгляд перед собой, когда сержант стоит совсем рядом, смотрит на них и командует: «На меня не смотреть!» Этот фокус требует серьёзной дисциплины. Известно, что озорные туристы часто пытаются отвлечь внимание стражников перед Букингемским дворцом и заставить их потерять сосредоточенность. Попытки не встретиться взглядом с человеком, стоящим непосредственно перед тобой, лицом к лицу, обречены на провал. Точно так же, если человек, которого вы слушаете, внезапно переведёт взгляд за ваше плечо, как будто заметив что-то интересное, то вы автоматически обернётесь, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание. Дело в том, что в большинстве своем мы, сами того не замечая, инстинктивно отслеживаем направление взгляда собеседника.

Даже младенцы делают это. Будучи в Гарварде, я провёл исследование, в ходе которого мы показывали десятинедельным малышам женское лицо на большом мониторе. Женщина на экране моргала и широко раскрывала глаза, глядя либо влево, либо вправо. Младенцы инстинктивно смотрели в том же направлении, даже если смотреть там было совершенно не на что.

Слежение за взглядом получается у нас так хорошо, потому что человеческий глаз состоит из зрачка, который расширяется и сужается в зависимости от уровня освещённости, и белой склеры. При такой комбинации — тёмный зрачок на белой склере — очень просто понять, куда направлен взгляд. Даже на расстоянии, когда ещё невозможно узнать человека, мы способны понять, куда он смотрит. В море лиц мы быстрее всего замечаем лицо того, кто смотрит на нас.

Прямой взгляд, особенно продолжительный, активирует эмоциональные центры мозга, включая мозжечковую миндалину, связанную с четырьмя основными стимулами (бегство, драка, еда, совокупление). Если человек вам нравится, впечатление может оказаться приятным, но, если смотрит чужой, становится тревожно. Новорождённые предпочитают лица с прямым взглядом, и, как мы уже говорили, если вы будете смотреть на трёхмесячного ребёнка, он обязательно улыбнётся в ответ. Однако по мере развития ребёнка закономерности зрительного поведения меняются, потому что в различных культурах господствуют разные представления о том, какое поведение можно считать приемлемым.

Именно культурными нормами объясняется, почему глазеть на посторонних во многих средиземноморских странах считается нормальным, но при этом иностранные туристы чувствуют себя неловко, если на них смотрят. В японской культуре прямой зрительный контакт, особенно между человеком низкого статуса и вышестоящим — к примеру, студентом и преподавателем, — считается невежливым. Взрослые японцы воспринимают прямой взгляд как проявление гнева; он кажется им надменным и неприятным, тогда как на Западе мы склонны считать человека, который не смотрит в глаза собеседнику во время разговора, неискренним и склонным ко лжи.

Когда представители культур с разными социальными нормами собираются вместе, может возникнуть неловкая ситуация: каждый из них будет устанавливать зрительный контакт или избегать его в соответствии со своими представлениями о культуре. Такое культурное разнообразие показывает, что внимание к взгляду другого — универсальное поведение, программа которого заложена в наш мозг уже при рождении, но окончательно оно формируется в детском возрасте с учётом социальных норм. Культура определяет, что считается допустимым и недопустимым в общественном взаимодействии, и влияет на наше поведение через эмоциональное регулирование того, что представляется верным, когда мы общаемся.